Переходя к более детальному анализу состояния православно-протестантской дискуссии, рассмотрим некоторые методологические издержки и устоявшиеся полемические штампы межконфессиональной полемики, чтобы они, будучи обоюдно принятыми «по умолчанию», не становились препятствием дискутирующих сторон к познанию истины.

Святитель III века Киприан Карфагенский говорил: «Господь, сохраняя свободный наш произвол, допускает быть сему [ересям, – прот. В.Р.], чтобы через искушение сердец и мыслей наших состязанием об истине, в ясном свете представилась вера достойных. Об этом предвозвещает Дух Святой через Апостола, говоря: "Подобает и ересем в вас быти, да искуснии явлени бывают в вас" (1Кор. 11,19)».[13] По приведённой мысли святителя Киприана, ереси и искажения, при всей их неприглядности, могут служить большую службу Церкви. Прежде всего, указанием на её немощи. Одна из таких немощей есть недостаток внимания к суждениям и убеждениям оппонента.

Соблазном для пишущих богословов и полемистов: православных и инославных всегда было и есть желание быть убедительным более для собственных единоверцев, нежели предубеждённых оппонентов. По этой причине, за многие годы соседства православия с протестантизмом, естественным образом накопилась масса предубеждений, упрёков и полу-карикатурных опусов, направленных друг против друга, и находящих своих читателей исключительно внутри собственной церковной среды. Обе стороны писали предвзято, местами эмоционально, почти без расчёта на инославного читателя. Целая плеяда миссионерских публикаций, в ключе написания, ориентировалась не столько на переубеждение инакомыслящих, сколько на эффект победы внутри церковного общества. По этой причине, необходимость соблюдать максимальную объективность снижалась, так как единоверец, естественно, не был так щепетилен и требователен как сам оппонент. Аргументы переписывались у коллег, падал общий уровень адекватности взаимовосприятия. Таким образом, сложилась ситуация, при которой, как пишет митр. Илларион (Алфеев): «За редким исключением богословы одной традиции не знали и не понимали представителей другой традиции»[14]. Невольно рождалось автономное представление об оппонентах и их учении, нередко значительно отличавшееся от реального положения дел. Это в полной мере можно отнести не только к православным, но и ко всей палитре инославного соседства. Авторы статей, книг и брошюр, так или иначе, работали над опровержением собственного шаржа на противника, нежели убеждений оппонентов.

Это всегда замечали друг у друга оппонирующие стороны, гораздо реже – у себя. Баптистский теолог Г.А. Гололоб считает, что «Некоторые православные обвинения в их адрес основаны на предрассудках» по той причине, что «встречная критика со стороны православных часто не учитывает специфичности отечественных протестантов»[15]. Если и в самом деле принять во внимание эту специфичность, то, пожалуй, мы её действительно не всегда учитываем. В то время как православные проповедники и публицисты традиционно отождествляют русский протестантизм с западными миссиями, восточные баптисты неустанно повторяют почти во всех своих публикациях последних 10-15 лет, что это не так. Например, ректор Московской Теологической семинарии Г.А. Сергиенко в своём докладе на конференции Российского Евангельского альянса «Христианская община 1-го и 21-го веков» (Москва, 2.04.05г.), в § 2.8. говорил: «Мы с готовностью заимствуем иностранные гимны, но это не наша песня. Мы мало сделали для того, чтобы петь песню, написанную нами. То же самое относится к богословию. Образно говоря, мы говорим с "англо-американо-немецким акцентом". Наше богословие играет по "нотам", написанным другими людьми»[16]. Или вот такой пассаж известного публициста (в 2004г. перешедшего из баптизма в лютеранство) Вл. Солодовникова: «Вестернизация российского баптизма стала притчей во языцех далеко не сегодня. Мне пришлось написать на эту тему немало статей.[17] Именно поэтому у меня нет больше желания анализировать всем известные вещи. Замечу только, что вестернизация выталкивает баптистов – несомненно, людей русской культуры – в объятия пост-модернистской однополярной и эклектичной псевдокультуры, центром которой является "зеленый рубль" (современная версия библейского золотого тельца) с сопутствующей макдональдизацией сознания. Вестернизационные процессы направляют баптизм в объятия либерализма, который уже проявляется в одежде, стиле поведения и самое главное – в мышлении многих верующих ЕХБ. А каким может быть это мышление, когда свыше 90 процентов книг, выпускаемых баптистскими издательствами, американские!?»[18]. Всемерное стремление отслеживать и подчёркивать особенность восточного баптизма, должна быть оценена со стороны православных богословов как добрая тенденция. Украино-Российский баптизм стоит на перепутье самоидентификации. О чём красноречиво свидетельствуют доклады конференции «Особенности российского баптизма: богословие и практика», прошедшей 11 октября 2008г. в Москве. Более того, на утверждении автохтонности и самобытности русского баптизма докладчики не остановились. Михаил Черенков, представитель ассоциации «Духовное возрождение», выступил с докладом «Украинский и российский баптизм: общее и особенное», в котором выделил веские отличия и между названными формами баптизма. Итак, унификация методов полемики с западными исповеданиями и механическое перенесение их в русскоязычное поле дискуссии уже не только не приносит плода, но и вызывает возмущение со стороны оппонентов.

«Необходим именно миссиологический анализ того, что происходит на Западе и на Востоке, а не высокомерная и презрительная констатация кризиса западной религиозной жизни, которую мы постоянно слышим от наших православных публицистов», [19] – пишет известный миссионер прот. Вл. Фёдоров. О низком уровне полемических трудов православных противосектантских буклетов, статей и книг богословами обоих сторон упоминалось не раз. Тем не менее, уровень объективности восприятия оппонента во многих публикующихся православных апологиях оставляют желать лучшего. Несколько примеров: «Баптисты — современные фарисеи. Они считают, что спасаются добрыми делами, формальным истолкованием заповедей».[20] «Баптистские эмиссары щедро... сулят своим слушателям лёгкое спасение на небе и процветание на земле».[21] «Итак, древо добра, это – истинная христианская вера. А древо зла, это еретики. И от злого дерева происходят баптисты».[22] «Они считают, что как только человек уверовал во Христа и крестился, он может успокоиться на свой счёт – ему уготовано райское блаженство».[23] «Заманчивой стороной сектантского учения является лёгкое достижение спасения человека через веру: «Веруй в Христа и спасён», – говорят сектанты. Спасение без всякого подвига и труда. Разве это не заманчиво? – в особенности для нашей современной молодёжи»,[24] – пишет Трофим Сергеевич Тулупов. А между тем в реальной жизни протестанты, и в частности ЕХБ, требуют от молодёжи гораздо большего, нежели православные пастыри.

Ситуация, характерная для дискуссий с католическим Западом XI века, сегодня распространяется и на православно-протестантскую полемику: полемисты заострялись на наиболее очевидных несоответствиях, оставляя почти без внимания сущность и подлинную глубину расхождения. «Яркой иллюстрацией сказанному могут послужить многочисленные памятники антилатинской полемики, сохранившиеся в византийской церковной письменности... Святитель Фотий Константинопольский, один из самых просвещённых иерархов и богословов всей византийской истории, начинает своё "Окружное послание", посвящённое важнейшему догматическому вопросу об исхождении Святого Духа, не серьёзными богословскими рассуждениями, а нападками на латинян за различные обрядовые мелочи»,[25] – замечает митр. Илларион (Алфеев). «Важно подчеркнуть, – пишет прот. А. Шмеман, – что в момент окончательного разрыва предметом спора и полемики оказались не вопросы, по-настоящему разделяющие Церкви – о папстве и Святом Духе, а обрядовые отличия Западной Церкви от Восточной: опресноки, пост в субботу, пение «Аллилуйя» на Пасху и т.д. Здесь сказалось сужение вселенского кругозора Церкви: второстепенное, внешнее, обрядовое заслонило собой Истину! Как это ни звучит парадоксально, но разделились Церкви в XI веке не из-за того, что их действительно разделяло и разделяет до сих пор».[26]

Хотя и гораздо реже, но неадекватность восприятия оппонента бывает и в обратном векторе. Так, среди публикаций православных богословов прослеживаются и «крайне толерантные» тенденции. Например, однобокая статья архиеп. Михаила (Мудьюгина) «Кафолики и католики» и вовсе лишена богословского анализа католицизма, бичуя только «извращённые представления», сопряжённые с «устойчиво отрицательным отношением» к католичеству, что в итоге выливается в досадные «предубеждения, национальную отчуждённость и даже враждебность»[27] православных к инославным. То же можно сказать и о статье архимандрита Августина (Никитина): «Мы не должны чуждаться. Славянофилы и Западная Церковь», в которой односторонняя подборка цитат славянофилов призывает читателя «как можно скорее засыпать этот пагубный ров, разделяющий стадо Христово [православных и инославных – прот. В.Р.]».[28]

Впрочем, православная апологетика преимущественно всегда была трезвой, и не теряла интереса к изменениям в стане инославных, если изменения происходили. Так, в «Вестнике РХД» (1983г., №140) под псевдонимом Богданов С.Т. была помещена статья Георгия Кочеткова (тогда ещё мирянина), имевшая название «Священство православных и баптистов». В ней была отмечена тенденция восточных баптистов в пользу признания традиционной православной иерархии. Основываясь на евхаристической экклезиологии прот. Н. Афанасьева, автор статьи призывал баптистов к согласию на этой почве. Прот. Иоанн Мейендорф откликнулся на эту статью своей публикацией в следующем номере «Вестника РХД» (статья «Заметка о Церкви»). В частности, он писал: «При наличии почти полного, вынужденного молчания православия, баптисты сами собой приходят к традиционным понятиям об иерархии. Впрочем, всё это происходит на уровне весьма примитивном».

Со стороны инославных недостаток внимания к православию исторически укоренён намного больше, так как определённая закрытость протестантских общин, их защищённость от проникновения внешних идей долгое время были частью церковного устройства. Как пишут авторы учебников отечественной истории баптизма С.Н. Савинский,[29] А.В. Карев и К.В. Сомов,[30] это стало причиной зарождения их «восточной» специфичности. Однако формированию корректного представления о вероучении православных это отнюдь не способствовало. Восточный (русско-украинский) баптизм традиционно противопоставлен православию и всю историю своего существования ведёт с ним интенсивную полемику. Но, как бы это ни казалось нелогичным, уровень знаний православного богословия в среде ЕХБ всё ещё крайне низок.

«Чем больше я знакомился с православием, тем больше я приходил к очевидному выводу: во-первых, мы совсем не знаем православия, а то, что мы знаем о нём, – это одно извращение, а не православие»,[31] – описывает свой опыт бывший баптист (ныне православный священник) Сергей Кобзарь. «Знакомясь с православием, с книгами, священниками и рядовыми верующими, я просто удивлялся тому, что на самом деле есть православие... В принципе, то, что мы часто имеем в виду под православием, вообще не является православием».[32] Подобное пишет о себе и бывший миссионер Евангельских Христиан Баптистов, перешедший в 2001г. в православие, Вадим Акентьев: «Православие оставалось для меня, без пяти минут выпускника Московского Богословского института Союза ЕХБ, тайной за семью печатями».[33] Свт. Иоанн Златоуст об этом говорил так: «Кто не знает причины, тот скоро может дойти до истинной причины. А кто, не познавши истинной причины, вымышляет ложную, тот нелегко может принять истинную, но много требуется от него труда и пота для того, чтобы уничтожить прежнее. На чистом пергаменте всякий удобно может писать что ему угодно, а на исписанном, не так: прежде надобно стереть то, что худо написано».[34] В продолжение этого образа можно сказать, что на сегодняшний день обеим сторонам «прежде надобно стереть то, что худо написано».

Анализ протестантских учебных пособий выявляет их весьма низкую компетентность. Так, П.Д. Савченко для составления учебника ЕХБ по "Сравнительному богословию" использует всего один православный источник – катехизис митр. Филарета (Дроздова). Таков и богословский анализ православия: "Благочестивое стремление в служении старчества было парализовано византийской сотериологией, искавшей спасения не от власти греха, а от осуждения за жизнь во грехе", – пишет он.[35] О православной аскетике он демонстрирует тот же уровень знаний: "Епитимья – наказание. Мера духовного наказания".[36] Показателен сам уровень «сравнительного богословия».

У других богословов аналогичные лакуны. Так, магистр богословия С.В. Санников, полемизируя с православием, демонстрирует не самое объективное представление о нём. Например, он утверждает, что в Православной Церкви «Считается, что достаточно осенить себя и пищу крестным знамением, и молитву над ней можно не совершать».[37] "Мирянам, – пишет тот же автор, – не рекомендуется чтение Библии, не требуется познания сущности Бога".[38] "Введение в православных храмах воскресной проповеди на доступном русском языке"[39] для С.В. Санникова – недавнее новшество. В целом, его описание православия свидетельствует о поверхностном уровне исследования предмета.

Распространённый штамп протестантского сравнительного богословия – отождествление богословия православия и католицизма. Тот же богослов утверждает, что "Таинства [в православии, – прот. В.Р.] отличаются от аналогичных таинств католической церкви несколько изменённой формой, но в догматическом понимании они тожественны".[40] Малая степень внимания к православному богословию объяснима, если учесть согласие многих пастырей протестантизма с определением баптистского богослова Андрея Михеева: «Православие является скорее социально-культурным явлением, нежели церковью».[41] Или Г. Вязовского: «Христианство и православие — понятия несовместимые».[42]

Апологетический труд магистра богословия Виктора Петренко «‘‘Богословие икон. Протестантская точка зрения’’ ...представляет собой русский перевод опубликованной на английском языке диссертации на соискание степени магистра богословия, защищённой автором в Лондонском Библейском колледже при Брюнельском университете».[43] Диссертация прямо оппонирует православному учению, тем не менее, его представления о православии недостаточно объективны. По мнению В. Петренко, иконопочитание зиждется на том, что «Православие игнорирует серьёзность грехопадения и его воздействия на настоящее существование творения».[44] Суждения на эту же тему Г. Вязовского проще: «православные могли и могут молиться только иконам, иного способа молитвы они не знали и не знают».[45]

Как богословский ответ диакону А. Кураеву и свящ. С. Кобзарю вышла в свет книга протестантского богослова и публициста Е.Н. Пушкова «Не смущайся!». Она типична тем, что выводит заблуждения православных из незнания Библии и лукавства священнослужителей. Вот несколько характерных высказываний: «И католическим, и православным иерархам приходится отго­варивать мирян от чтения Библии, чтобы они больше доверялись преданию, чем Священному Писанию». «Многие священники прямо говорили мирянам, что от чтения Библии можно сойти с ума».[46]

Заметна и книга «серьёзного искателя истины» – как его назвал Е.Н. Пушков, уважаемого многими единоверцами Михаила Георгиевича Горохова. Книга вышла в свет в 1998г. под заглавием «Книга насущных вопросов о православной вере». «Очень хотелось бы посоветовать С. Кобзарю и А. Кураеву, да и всем ищущим истину, прочитать всю книгу М.Г. Горохова и сделать соответствующее заключение о православии», – рекомендует Е.Н. Пушков. Но автор и этой книги, состоящей из нескольких сотен пафосных вопросов, также мало осведомлён о православии. Это определило уровень и обилие вопросов: «Почему ни Христос, ни апостолы не брали в руки ни кадило, ни кропило и не освящали дома, квартиры, банки, офисы, театры, а называющие себя учениками Христа и преемниками апостолов освящают?»;[47] «Почему в алтаре, перед причащением, священнослужители целуют друг друга не в лицо, а в плечо? Кто, когда и для чего их этому научил?»;[48] «Почему слова «сановник» и «сан» очень похожи? Почему про священнослужителя спрашивают: «Какой у него сан?», хотя он и не сановник?».[49] Горохов не ищет ответов, а наслаждается самими вопросами. Книга М.Г. Горохова неоднократно издавалась протестантскими издательствами и публикуется на нескольких интернет-сайтах. «Под впечатлением вопросов Горохова, – пишет Е.Н. Пушков, – нам хочется задать ещё один вопрос: если Бог в Священном Писании носит имя Святой, а пат­риарх позволяет именовать себя святейшим, то кто святее?». Таким образом, заданный М.Г. Гороховым уровень дискуссии оказывает заметное влияние и поддерживается другими полемистами.

Продолжает регулярно переиздаваться книга проповедника и богослова П.И. Рогозина "Откуда всё это появилось". Это "исключительный по своей ценности богословский труд",[50] как его назвал Родион Березов в своей рецензии, является выразительным примером восприятия православия основной частью евангельских христиан баптистов. «Верный служитель Божий и серьёзный исследователь истории христианства» П.И. Рогозин, – как о нём высоко отзывается Е.Н. Пушков, описывает православных людей как «крещённых в детстве, но бессознательно пассивных, готовых на послушание не только добру, но и злу, если таковое облечено в «благородные» и «возвышенные» идеи».[51] Или проще: «заведомо невозрождённые люди».[52] Специфика монашества, по мнению П.И. Рогозина, – достижение Царства Божия "через медленное самоуничтожение".[53] То, какое впечатление производит эта книга на единоверцев-баптистов, иллюстрируется тут же в «Отзыве и напутствии» Р. Березова. Он без стеснения называет православие «мутной отравой, сфабрикованной и запатентованной людским деспотизмом, гордостью, тупостью, косностью, нетерпимостью и предубеждением». У православных реакция иная: книга «написана шокирующе неграмотно».[54] «К прискорбию, немалое число наших соотечественников с доверием относятся к литературе такого уровня, к которому принадлежит книга Павла Рогозина».[55]

Такое же представление о Православной Церкви выражал и В.Ф. Марцинковский: «Всем ясно, – писал он, – что русская Православная Церковь в параличе, омертвела, служит государству, изменив Богу; не текут от неё воды живые Евангельского слова, возрождающие мытаря и блудницу, не текут потоки любви, чистоты... Но под сенью её ютится гордость, вражда, невежество, безнравственность, тунеядство..., иссякает светлое, животворное влияние Церкви, и идёт от неё уже могильный дух, и бежит от неё всё живое».[56] Православие «мертво», оно «есть христианство слепое, суеверное, безвольное, которое особенно опасно для русской натуры» – резюмирует автор.

Другие богословы и публицисты имеют сходные воззрения. Г. Вязовский: «Система [Православной Церкви, – прот. В.Р.] чудовищна, она перемалывает своими мощными челюстями души миллионов людей, и выплёвывает их в горнило смерти».[57] Общая предубеждённость баптистов подтверждается и реакцией на решение свящ. С. Кобзаря принять православие: «Решили, что я сошёл с ума и закончу в доме для сумасшедших, что я очень близок к одержимости».[58] Какая же ещё может быть реакция близких на переход в Церковь «так называемых ‘‘христиан’’, которые сами пребывают в неверии Богу и другим закрывают двери к познанию Живого Христа и пути спасения в Нём»?[59]

Весьма низкий уровень знакомства с православным богословием выказывают и те немногие православные, которые, перейдя в баптизм, старались аргументировать это книгами, статьями и лекциями. Таковы, например, бывший священник УАПЦ Г. Добровольский, посвятивший анализу православия свою книгу «Во свете Писания» или С.С. Гуйс, повествующий о причинах своего перехода в баптизм в аудиоматериале под названием «От тьмы к свету».

Книга Добровольского была воспринята с большим одобрением со стороны протестантов. Её часто цитируют как «взгляд изнутри». Однако, автор настолько неадекватно подаёт православие, что вызывает сомнение в том, что «Добровольский» – имя подлинное, и что он действительно был православным священником. Почти на каждой странице обнаруживается поверхностное знание элементарных вопросов не только православного богословия, но и церковного обихода. Например, в цитировании ектении вместо прошений, звучащих в храмах, почерпнут текст дореволюционный: «о Святейшем Правительственном Синоде», «о христолюбивом воинстве», и т.п. Православная Церковь, по его мнению, учит, что чин Литургии является копией последования Тайной Вечери. Следовательно, – возражает Г. Добровольский, Литургии ап. Иакова не могло быть, так как Иакова на Тайной Вечери не было.[60] «Мог ли уже Апостол Иаков внести в Таинство Литургии такие поминовения, о которых в то время не могло быть и речи? – вопрошает Г. Добровольский, – Вот, хотя бы такое поминание: "В память и отпущение грехов святейших Патриархов Православных". А ведь тогда их ещё не было!».[61] Часты настойчивые утверждения автора о том, что «Без икон православные люди молиться не умеют»; «Личной молитвы, изливающейся из сердца, они не знают, ибо молятся только заученными молитвами из молитвенника, не вдумываясь в слова. При этом молятся Богу и святым одновременно, и потому люди зачастую даже не знают, кому молятся в данный момент?» и т.п.[62] Таков уровень анализа и претензий «бывшего православного священника, а ныне — пресвитера церкви евангельских христиан-баптистов».[63] Его версия православно-протестантского диалога заполнена разбором, на наш взгляд, проблем не первой важности и снабжена очевидно поверхностным их анализом. И дело не в том, есть эти проблемы или нет, а в том, что предметом дискуссии должны быть сущностные различия, а не перечень прегрешений против собственного исповедания.

Вызывают недоумение занесённые из мира взрослых полемические ноты в изданиях и для детей. Например, качественно иллюстрированный "христианский журнал для семейного чтения" "Ноев ковчег" на четырёх страницах поместил выразительный рассказ: "Верующий сын первосвященника". Красочное повествование о юном сыне первосвященника Агафония, который за веру во Иисуса Христа «по Писанию» был мучен и казнён собственным отцом. В комнате пыток его допрашивали: "А скажи, любезный, почему ты оставил Православную Церковь и перешёл в еретики?… Жаль мне тебя, молодой человек, даже очень жаль, – сказал священник. – Но Священным Синодом и Православной Церковью постановлено, что за отвержение своей святыни находящийся в ней должен понести наказание. Верь в священную Православную Церковь и будешь иметь утешительную свободу. Юноша хотел закрыть уши от таких слов, но, почувствовав тяжесть цепей и боль скованных рук, отвернулся".[64] На рисунках жестокие орудия пыток и православные священники с надменными лицами.

В плане компетентности положительное исключение составляет сравнительно немногое. Наиболее влиятелен Дональд Ферберн с его книгой «Иными глазами», вышедшей в 2003 году. Также книга Геннадия Гололоба «Евангельские возражения православию». Цикл лекций магистра богословия, проректора Новосибирской семинарии ЕХБ, П.Б. Тогобицкого «Верования современной Православной Церкви»,[65] в котором он не без уважения к православию называет баптизм «минимализированным православием». Павел Борисович хорошо ознакомлен с православным богословием, и выступает с критикой не столько православия как такового, сколько немощей его апологетов и миссионеров. По его оценке, православные недостаточно точны в своей критике баптизма: «ни Кураев, ни Рубский... не делают необходимого различения между крещением и возрождением...»[66] и т.п. Тем не менее, по уровню компетенции, П.Б. Тогобицкий может служить примером положительных тенденций. Тот же уровень и у богослова ЕХБ Марка Соусси, преподающего в одной из баптистских семинарий г. Киева и опубликовавшего в 2002 году статью «Евангельская протестантская традиция и учение Православной Церкви». Трезвостью и эрудицией обладает большая статья В.Н. Уляхина «Фундаментализм в православии: теория и практика».[67] В остальном, как писал А. Макграт: «Каждая сторона видела своего оппонента как "чужого"».[68]

Подводя некоторый итог проведённому исследованию публикаций, мы приходим к следующему выводу: обе стороны недостаточно стремятся понять друг друга, широко употребляются огульные штампы. В ряде случаев одно из другого исходит. Так или иначе, к взаимопониманию это привести не может. Каждая конфессия, сама не желая того, выработала апологетическую карикатуру на оппонента. Эдакое богословское «пугало», которое самой своей безобразностью снимало бы львиную долю вопросов об оппоненте. Чтобы этого не происходило, и направление полемики могло обрести свой созидающий характер, необходимо менять метод дискуссии. Если нас не понимают, когда мы говорим истину, значит, мы говорим её на непонятном языке. Легче всего сказать: «протестанты этого не хотят понимать. Они зациклились!»[69], но правильнее, на наш взгляд, было бы признаться в том, что огрубел наш язык, и зачерствели наши методы дискуссии.

В настоящее время уровень интереса протестантских деноминаций к специфике православного богословия увеличился достаточно, чтобы углубить дискуссию в самом принципе её построения. Об этом верно писал М.А. Новосёлов: «Разность православия и инославия заключается не в каких-нибудь частных недомолвках и неточностях, а прямо в самом корне, в принципе».[70] Православная Церковь всегда подчёркивала, что разность вероучений и аскетических установок не есть только элемент культуры или менталитета. «Разделение христианского мира есть разделение в самом опыте веры, а не только в доктринальных формулах».[71] В противном случае, Пилатово «омовение рук» изданием очередных репринтных брошюр и цитатных сводок может продолжаться бесконечно.

Нередко незаметно для самих себя полемисты обеих сторон допускают презрительный тон и словесные оскорбления в качестве «аргументов», а иногда и едва ли не как главного «оружия» против оппонента. Например, в своей апологии иконопочитания прот. Георгий Городенцев высказывается так: «Итак, господа сектанты и неправославные, прежде чем разглагольствовать об иконопочитании и идолопоклонстве на основе цитаток из 2-й заповеди закона Моисеева, покажите нам сначала своё обрезание… если вы всё же лицемерно заявите, что оправдываетесь и спасаетесь…»[72]. О книге П.И. Рогозина Ю.В. Максимов применяет и недобрый сарказм: «Моя подруга, полистав книжку Рогозина, заметила: “Как жаль те деревья, которые пошли на бумагу для этой гадости”. Я посмотрел ещё раз на обложку... Мне тоже стало жаль деревья».[73] С другой стороны картина та же. М.А. Оганезова обращает внимание на «тон обвинения, пропитанный духом антирелигиозной пропаганды советского времени»,[74] встречающийся и в многотиражной протестантской литературе.

Полемика протестантов с другими исповеданиями зачастую выдержана в тех же тонах. «Вместо того чтобы быть царством света, истины и святости, – пишет Джон Оуен, – ...римская Церковь была царством тьмы, гордости, невежества, амбициозности, гонений, кровопролития, предрассудков и идолопоклонства».[75] Пастор Библейской баптистской церкви г. Пенсакола (США), доктор П.С. Ракман является автором более сорока популярных книг, переведённых на русский язык. Приведём несколько характерных цитат из книги «Почему я не католик»: «Пять библейских высказываний утверждают, что папа — лжец, католические священники — лжецы, их церковные соборы лживы, их исповедания веры — ложь, и все, кто верит им, умножают количество лгунов, “подобных себе”». «Ваша непогрешимая “наставляющая церковь” это — хлопающий ушами, ловящий блох, красноглазый недоношенный остолоп со “слепым шатанием”».[76] При переходе на личность Ракман делает это почти священным текстом: «Ах, вы, чисто вымытый, процеживающий комаров, лицемер!».[77] Впрочем, это столь же по-евангельски, сколь и некстати.

Подобные тона были бы вполне допустимы в полемической культуре прошлых столетий (вспомним переписку Эразма Роттердамского с Мартином Лютером или Жана Кальвина с Мигелем Серветом), но в контексте современной культуры богословского и философского анализа этот метод убеждения является совершенно неприемлемым. «Где кротость, где благоговение? – сокрушается о методах полемики с православными баптист И.В. Подберёзский. – К сожалению, преобладают взаимные оскорбления. Но как оскорбления, так и логика (пусть безупречная) не дают желаемых результатов, не ведут к чаемой перемене человека. Конечно, и то, и другое не проходит бесследно, но следы либо сугубо негативные (при оскорблениях), либо незначительны (при использовании логики)».[78]

Так, например, малоубедительным как для отделившихся от Церкви, так и для тех, кто никогда ей не принадлежали выглядит вердикт блаж. Августина: «Всё то, что отделившиеся от Церкви сохраняют из церковного богатства, всё это не приносит им ровно никакой пользы, а только один вред. Почему же так? А потому... что все отделившиеся от Церкви не имеют любви».[79] Также неубедительны для католиков такая словесность и оценки их веры: «Выдумали папёжники чистилище».[80] «Совесть и здоровое нравственное чувство не могут мириться с таким кощунственным «догматом»… этим они [католики – прот. В.Р.] доказывают свою нечестивость и беспринципность».[81] Анализируя подобные апологии, прот. Владимир Фёдоров пишет: «Нам не следует, например, переиздавать антикатолическую обличительную литературу, которая не соответствует реальности, вводит людей в заблуждение и тем позорит нас самих».[82]

Кто из инославных пожелает вникать в доводы православного апологета, если они приправлены такими выражениями: «Ясно, что все сектанты заблуждаются, когда так извращённо и лживо хотят оправдаться словами Христовыми».[83] Или: «Все ушедшие (в секты) имеют своими пастухами не Христа, а гордых противников Церкви и самочинников. Ими управляет начальник противления – диавол и слуги его».[84] «Баптизм у нас в России появился в 1860г. От немцев-колонистов, которые приехали жить к нам на нашей земле и вместо благодарности, стали русских людей от веры Христовой отбивать и переводить в свою ересь… Карл Бонекемпер… совратил своего работника Михаила Ратушного, а потом мужика Ивана Рябошапку из с. Любомирки Херсонской губ. От этих продавшихся людей и пошёл баптизм».[85] Тенденциозные вопросы и подобострастные ответы всевозможных «антикатолических» и «антисектантантских катехизисов» уже давно «набили оскомину». Приведём несколько цитат для наглядности: «Вопрос: Неужели и сектанты, подобно дьяволу, стараются оправдать из Писания своё безумное отвержение св. Предания? Ответ: Как некогда дьявол, искушая Христа, приводил тексты св. Писания, так и сектанты, отвергая св. Предание, стараются оправдываться словами св. Писания».[86] «Вопрос: Зачем сектанты отвергают св. Предание и извращают для своего оправдания св. Писание? Ответ: Они делают это для того, чтобы православных смутить и перетянуть в своё заблуждение».[87] «Несмотря на такое религиозное убожество, эти гордые вольнодумцы стараются изо всех сил, так сказать, уловить в свои сети еретичества, в сети явной погибели и других лиц. И, к сожалению, должен сказать, что нередко они успевают в своих пагубных действиях и намерениях». [88]

Такая тональность приемлема только во внутреннем круге Церкви, да и то с расчётом на определённый тип людей (не отмеченных критическим мышлением). «Следует помнить, что повелительный тон, насмешки, колкости не убеждают, а наоборот, дают повод к раздражительности, ненависти», – отмечает В.М. Чернышёв.[89] «Отношение христианина к любому сектанту должно быть основано на известном святоотеческом принципе любви к грешнику и ненависти ко греху».[90] «Православные по самоисповеданию, по самоутверждению должны понять, что православие это отнюдь не привилегия и не повод к осуждению других»,[91] – писал архиеп. Сан-Францисский Иоанн (Шаховской). Касаясь этого аспекта межконфессиональной полемики, Ю.Ф. Самарин ставит в пример своего вдохновителя А.С. Хомякова, говоря о духе его полемических работ: «Это было первое впечатление, предшествовавшее отчётливому суждению и произведённое не столько ещё содержанием, сколько тоном обращенной к ним речи. Действительно, и тон был особенный, небывалый. Одинаково чуждый бранчливости, в которую нередко впадали полемические писатели прошлого века».[92]

Соблюсти этот, казалось бы, естественный принцип общения дело нелёгкое. Даже такой, безусловно, деликатный человек как Владимир Сергеевич Соловьёв признавался: «Я неоднократно сам погрешал против христианской заповеди человеколюбия, нарушая трудноуловимые, но тем не менее существующие, пределы между обличением написанного и оскорблением писавшего».[93]

Невозможна плодотворная дискуссия без, своего рода, доверия оппоненту, открытости к нему и, если не любви, то, по крайней мере, сердечной расположенности. Фундаментом дискуссии должно быть приятие того условия, что представители другой стороны искренни в своих убеждениях. Римский философ Эпиктет говорил: «Когда ты видишь, что человек заблуждается, – не гневайся на него: пойми, что нельзя нарочно заблуждаться. Никто не может хотеть, чтобы рассудок его затемнялся. Значит, кто заблуждается, тот искренно принимает ложь за истину».[94] Протестантский мир имеет множество заблуждений, «однако не следует забывать, что никакой человек, просто в силу своей человеческой ограниченности, не свободен от такой опасности и что, с другой стороны, вполне еретиком является один лишь дьявол, раз и навсегда сказавший Богу "нет"».[95] Если это забывается, то полемист, будучи не в силах понять, как превратные идеи оппонента можно исповедовать вполне искренне, предполагает в собеседнике лукавство, злонамеренный обман, умышленное извращение, подтасовку и т.п.

Христос оставляет девяносто девять Своих овец ради одной заблудшей именно потому, что она не хуже остальных и такого же достойна попечения. Чтобы так воспринимать оппонента, прежде всякого диалога и полемики, необходимо очистить образ инакомыслящего в нашем собственном сознании. Типичный обзор межконфессиональных дискуссий выглядит так: «”Высокие ругающиеся стороны” неявно исходили из одного допущения, которое состоит в том, что именно данной стороне удалось привести весомые доводы в пользу своей точки зрения. И выражалась убеждённость в том, что, будь у оппонента хоть немного добросовестности, он непременно признал бы свою неправоту. Словно вся проблема как раз в недобросовестности злонамеренных людей, которые подлежат обязательному разоблачению. И – увы! – содержание многих выступлений свелось как раз к разоблачению и обличению, которые так любят в России».[96] Когда прокрустово ложе предубеждения не допускает видеть в оппоненте человека умного и искреннего, рождаются такие методические рекомендации, в русле которых проповедующий иное, делает это или по невежеству, или обманывает умышленно. Современные и репринтные апологетические публикации всё ещё полемизируют с «лукавыми проповедниками», которые «завлекают», распространяя как проказу «слова соблазнителей»[97] и «льстивые речи»,[98] в которых православным слышится «сознательная завуалированность фраз»[99] и кажется, что о чём-то «сектанты умалчивают»,[100] «извращают Писание» и т.д.

Как следствие такого подхода взаимная предубеждённость только усиливается: «Ответ сектантов как будто обоснован и силён, но на самом деле всё сказанное представляет изворот и уклонение от рассуждений»;[101] «На подобные умствования книжников-сектантов нужно смотреть тоже не иначе, как на самохвальство»;[102] «Ясно, что все секты заблуждаются, когда так извращенно и лживо хотят оправдаться словами Христовыми».[103] Вывод при такой предубеждённости тоже предсказуем: «Сектанты, подобно диаволу, всегда извращали и извращают тексты Писания, с целью доказать своё погибельное заблуждение»;[104] «Оставим на их совести подобные сомнительные упражнения. Можно только удивляться их изворотливости»;[105] «Навет сектантов есть клевета»;[106] «Остаётся только удивляться тому, что человек... может с такой потрясающей легкостью игнорировать те свидетельства Священного Писания, которые ему неудобны».[107] И т.п.

Применение подобного рода эпитетов и оценок прошлых культур сегодня звучат как оскорбления и отчуждают оппонента более, нежели убеждают в чём-либо. «Можно подумать, что цель многих высказывающихся заключается в полном истреблении инаковерующих и безраздельном торжестве своего вероучения»[108] – комментирует с протестантской стороны И.В. Подберёзский. Ап. Павел о такого рода любопрении говорит: «Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом» (Гал. 5,15).

Если на определённом этапе взаимовосприятия наш оппонент нам кажется хитрецом и лицемером, то мы, в любом случае, оказываемся не в состоянии вести полемику в правильном векторе, так как с этого момента перемещаем существо разногласия из области богословия в сферу повреждённой его нравственности. Все наши дебаты по богословию и истории будут ложны, так как наши усилия будут направлены не на выявление подлинной причины разногласия, а на уличение оппонента в мнимом лукавстве и нечестии. Прот. Иоанн Мейендорф писал: «По поводу ереси повторим ещё раз: в нашем падшем мире полной свободы от заблуждений не существует, и в каком-то смысле люди даже "имеют право" на заблуждения. Еретические утверждения можно отыскать у любого св. отца. Но не существует и такого явления, как полный абсолютный еретик».[109]

Отсутствие резких выражений ещё не означает корректности дискуссии. Оскорбление оппонента может обойтись и без употребления обидных слов. В ход идут несложные богословские схемы, из которых с логической необходимостью выводится всё та же неискренность, глупость и порочность оппонента. Типичный пример: «Вопрос: Можно ли каким-либо путём доказать, что все сектанты заблуждаются и проповедуют ложь? Ответ: Можно. Для этого достаточно рассмотреть Св. Писание и историю Церкви Христовой, как сразу же выяснится то или другое заблуждение сектантов».[110] Такая несложная схема прямо подводит к мысли, что сектанты заблуждаются потому, что недостаточно умны или честны, чтобы самим «рассмотреть Св. Писание и историю Церкви Христовой». Другой пример подобной логики: «Не молятся лютеране за умерших потому, что любовь их к умершим прекращается, не так как христианская любовь, которая никогда не прекращается (1Кор. 13,8)».[111] В этом измерении для того, чтобы понять лютеранина предлагается считать его чёрствым.

Один из активных деятелей «православного возрождения» начала ХХ века, совмещавший строго церковную богословскую ориентацию с определённой общественно-политической оппозиционностью, Михаил Александрович Новосёлов в своей книге «Догмат и мистика в православии, католичестве и протестантстве» пользуется богословской схемой «себялюбие как основа правового жизнепонимания».[112] Тезисы его верны, однако данный посыл принудил его в дальнейшем изложении прямо упрекать католиков и протестантов в «лукавстве», «прикрытиях»[113] и «умалчиваниях»[114] относительно их, основанного на себялюбии, вероучения.

В других случаях, когда сознание того, что оппоненты прекрасно знакомы с Писанием не позволяет объяснить их позицию невежеством, то вывод получается ещё горше: «Сектанты отлично знают из Писания, что необходимо иметь св. Предание, но они отвергают его по своей бесовской гордости… сектанты, подражая дьяволу, сознательно противятся истине».[115] «Остаётся лишь удивляться упорству сектантов, не желающих видеть столь явную истину».[116]

Богословские схемы, унижающие достоинство оппонента, есть и у протестантов. Догматическая необходимость понуждает их выводить все свои доктрины непосредственно из Библии. Это, в свою очередь, требует от протестанта утверждать, что Библия говорит о каждом их тезисе прямо и однозначно. Так рождается красивый лозунг о том, что «всякий искренно читающий непременно поймёт её правильно». Взгляд на смысл Священного Текста как на очевидность свойственен протестантизму с самых первых лет Реформации. Например, Жан Кальвин свои рассуждения часто начинал так: «Следуя очевидным положениям Писания, мы говорим…».[117] Как догматический образец в этих категориях мыслит знаменитое Вестминстерское исповедание веры, § 1.6: «Весь замысел Божий относительно того, что необходимо для Его собственной славы, спасения человека, веры и жизни – либо ясно изложен в Писании, либо с правильной и очевидной последовательностью может быть выведен из него».[118] Вот эти «ясность» и «очевидность» становятся камнем преткновения при необходимости объяснить иноверие других конфессий, в т.ч. и православия.

Таким образом, схема протестантской гносеологии, утверждая, что Библия говорит о доктринах христианства ясно и недвусмысленно, понимающих Библию иначе поставляет в статус слепых или лукавых.[119] В этом ключе объясняют генезис инославия и современные апологеты протестантизма: Е. Бахмутский: «Оно [Писание], будучи законченным и достаточным, может дать ясные ответы (или принципы) на любые вопросы жизни Церкви Христовой»;[120] М.В. Иванов: «Библия есть истинное и полное Слово Божие, вполне достаточное для познания истины и полноценной христианской жизни».[121] В.С. Рягузов от лица христиан-баптистов уверяет, что «Святой Дух будет неизменно благословлять проповедника, который в благовествовании исследует Слово и в страхе и трепете доносит его до людей».[122] «Идея «ясности Писания», иногда относимая к «понятности Писания» означает, что основной смысл Библии могут видеть обычные христиане»,[123] – пишет об основе протестантизма А. Макграт. «Всякий, кто внимательно и с молитвой читает и перечитывает Библию и просит Бога Святого Духа открыть ему знание о Боге в Господе нашем Иисусе Христе, получит ответ. Наш праведный Бог позаботится об этом», – уверяет Дж. Пакер.[124]

В межконфессиональной полемике безобидные «достаточность» и «ясность» Писания становятся обидными в качестве объяснений иных христианских убеждений. Например, православные в этой схеме выглядят то ли плохо молящимися при чтении Библии, то ли невнимательными её читателями. Ведь по мысли баптистского богословия «прочтение Писания в свете вероисповедных утверждений какой-либо конфессиональной принадлежности или толковательной традиции не способно подавить очевидный его смысл, всё равно не могущий ускользнуть от внимания пытливого читателя».[125] Таким образом, отличию доктрин православия и протестантизма принципиально не может быть найдено иного объяснения кроме «непытливости» и маловерия: «Из-за растущего маловерия постепенно вводились многие небиблейские, еретические практики, которыми сейчас изобилуют православная и католическая церкви».[126] «Иконы и их почитание — неиссякаемый денежный источник»,[127] – объясняет православное иконопочитание Г. Вязовский. П.Т. Плешко, обращаясь к протоиерею В. Чернавину в открытом письме, пишет: «Если же вы допускаете возможным не считаться со Словом Божиим, и, таким образом, сознательно преступаете заповедь Божию... то весь ответ пред Господом за отвержение Его прямых повелений несёте Вы лично, и никто другой».[128] Иные в воззваниях ещё проще: «Православные, откройте уши и послушайте, что говорит Иисус Христос, а не ваш поп». [129] После всех запретов Библии, – непонимающе восклицает Н.Е. Пушков, – «Как только можно додуматься молиться умершим?!».[130] «Потрясающее мракобесие!»[131] – удивляется Г. Вязовский. В этом контексте православному полемисту, необходимо учитывать, что именно богословская схема понуждает протестантов делать самые жёсткие и неприемлемые выводы о своих оппонентах.

Отсюда же и подозрения оппонентов в лукавстве, которые в глазах магистра богословия ЕХБ К. Прохорова «не способны сколько-нибудь критично отнестись к собственной традиции истолкования Писания, всюду у них идёт оглядка на «всепобеждающее» реформатское учение».[132] Богословская мысль Иоанна Дамаскина А. Михееву представляется «тонким обольщением»,[133] а для Г. Вязовского «утверждение С. Кобзаря... безосновательно и лживо».[134] В том же ключе и патетика баптистского проповедника Е. Денисенко: «Вот такую околесицу способны нести религиозные, неспасённые, фанатичные служители диавола [то есть православные – прот. В.Р.], и всё это против тех, кто несёт свет Божьего Слова в народ [то есть баптистов – прот. В.Р.]».[135]

Превосходство православных доктрин в логике и историческая их доказуемость в подавляющем большинстве случаев не производит того эффекта убеждения, на которое они рассчитаны. Причина в заведомой противопоставленности оппонентов друг другу. В сложившейся ситуации диалогичность ведения дискуссии играет гораздо большую роль, чем ей исторически отводилось всеми христианскими конфессиями. Понятие диалогичности понимается нами как открытость и внимательность человека к иному восприятию реальности собеседника, его готовность к общению «на равных», дар живого отклика на позиции, суждения и мнения другой стороны (М.М. Бахтин). Вспоминаются слова Махатмы Ганди: «Я бы с удовольствием стал христианином, если бы мне довелось встретить хотя бы одного!».[136]

Цель данного обзора – выявление значения диалогичности в полемике с представителями протестантизма.

На протяжении всей истории Церкви, особенно со времён Реформации и до наших дней, в отрицании «официальной Церкви» немалую роль всегда играло праведное негодование по поводу массы отступлений от чистоты Евангелия в той приходской повседневности, которая являет лицо Церкви для обывателя. Её учение, каким бы оно ни было, воспринимается через призму её практического обихода. По этой причине, прежде чем защищать богословские тезисы, необходимо растождествить их с той массой злоупотреблений, которыми они связаны в обиходе. «В усилении сект есть и наша общая вина. Если люди идут к лжепророкам – значит, мы вовремя не научили их, не утолили их духовную жажду, не помогли встретить Живого Господа в православном храме».[137] «Совсем не всё, что есть и что было в церковной жизни или в приходской практике, нуждается в оправдании. Об ином надо прямо сказать: это греховная привычка, обжившаяся в наших храмах вопреки учению нашей же Церкви», – советует диакон Андрей Кураев.[138]

Для инославных не существует православного богословия отдельно от злоупотреблений, которые и вызвали его ревностное отрицание. В повседневной практике подавляющего большинства приходов православное учение нарушается местами вплоть до полного игнорирования. Например, ни для кого не секрет реальная практика крещения детей и связанное с ним восприемничество: в 90% случаев крестят второпях при неверующих «кумовьях», о которых известно, что они не посещали и не собираются посещать храм, вести духовную брань и заниматься религиозным воспитанием дитяти. Разве не ложною окажется апология крещения детей на фоне подобных его искажений? Ложным выглядит само стремление «это» оправдать, так как ему противостоит христианская совесть. Все богословские построения, какими бы правильными они ни были, будут отвергнуты благочестием протестанта.

Прежде чем приступить к диалогу, необходимо правильно понять оппонента. Не только понять логику его высказывания вовне, а, по возможности, попытаться увидеть правоту его высказываний как бы изнутри, его глазами. Французы говорят: «понять значит – простить!».[139] Не существует положений ложных абсолютно. В каждом (даже самом нелепом) тезисе есть своя относительная истинность. Это видение правды в утверждениях оппонента снимет то «праведное» возмущение, которым сопровождается почти каждая дискуссия.

«Помните правило, что перед тем как оценивать какую-то идею, нужно вначале постараться понять её. И если читатель действительно хочет понять православие, он должен посмотреть на мир, на Священное Писание и христианскую жизнь иными глазами. Только глядя на православие с другой точки зрения, мы будем способны оценить его более объективно. Но перед тем как оценивать православное богословие, необходимо постараться понять его»,[140] – пишет Д. Ферберн. Ту же мысль высказывает и митр. Илларион (Алфеев): «Мне кажется, что путём к выходу из тупика [в межконфессиональной полемике – прот. В.Р.] является последовательное применение принципа контекстуального прочтения источников, предполагающее способность богослова, отрешившись от своего собственного контекста (хотя и ни в коей мере не порывая с ним), посмотреть на иную традицию изнутри этой традиции: посмотреть с желанием понять, а не с желанием обличить и уничижить».[141] Без этого понимания внутреннего контекста и видения внутренней логики в утверждениях собеседников авторам полемических сочинений чаще всего волей-неволей приходилось опровергать карикатуру взглядов оппонента. «Настоящий аристократ» и «князь-инок», как называл архиеп. Иоанна (Шаховского) в своих воспоминаниях Анатолий Краснов-Левитин,[142] говорил о своём видении инославных так: «По-человечески он заблуждается, по-человечески он не понимает того или другого, не видит тот или иной цвет в природе мира (духовный дальтонизм; не видит, например, смысла икон, общений со святыми, ушедшими из этого мира), но по духу, по внутреннему человеку он – верный и истинный, нелицемерной любовью преданный Живому Богу Воплощенному, Господу Иисусу Христу – до смерти. Наличие таких подлинно православных христиан замечается как среди православных по умоисповеданию, так и среди римокатоликов, также среди протестантов всех оттенков».[143]

Если православному апологету представляется, что его оппонент говорит чушь, то это в первую очередь означает, что он не понимает той истинности и красоты убеждений его оппонента, которые очевидны самому оппоненту. При этом, повторимся, тезис оппонента может действительно быть совершенно неприемлемым. Таким образом, чем глупее нам кажется наш собеседник, тем в большей глупости надлежит заподозрить себя.

Ни одна из дискутирующих сторон, как правило, не рассматривает предмет обсуждения под тем углом и с той точки зрения, с какой это делает противоположная сторона. По этой причине они не слышат того, что по существу желают донести друг другу. Отсюда и выводы баптистского богослова Г.А. Гололоба: «Причина молчания отечественных протестантов скорее не в том, что им нечего сказать православным верующим, а в том, что им нечего слушать».[144]

В своё время выдающийся богослов начала ХХ века патриарх Сергий (Страгородский), нисколько не умаляя заблуждений инославных, предлагал понимание внутренней правды оппонента как метод продуктивной полемики. «Мы должны понять западные исповедания, – писал он, – и оценить их с точки зрения истинно христианского учения. Говоря, что нужно понять их, мы отчасти определяем и самый метод исследования. Если мы будем только указывать частичные уклонения этих исповеданий от истины, будем на основании Священного Писания и Священного Предания опровергать каждый пункт за пунктом их вероучения, то мы западных исповеданий не поймем, а, не поняв их, никого в их ложности не убедим... Нужно понять западные вероисповедания в их основном мировоззрении, выяснить их жизнепонимание... тогда частные пункты, пожалуй, не потребуют и опровержения».[145]

В этой связи не лишним будет помнить одну часто забываемую банальность: «Любому из нас, из нашего жизненного опыта известно, что не существует... абсолютно ложных утверждений».[146] Посему, как уже говорилось выше, любой протестант, в своём противостоянии православию, стремится отстаивать ту грань небесной красоты, которая ему открыта. Таким образом, в большинстве случаев отторжение православия есть лишь проявление преданности своему опыту. «"Люди более возлюбили тьму, нежели свет". Эти горестные слова Христа как раз об этом. – Писал прот. А. Шмеман, – И горесть-то их ведь в том, что любят эти люди тьму не за то, что она тьма, а потому, что для них она свет».[147] А по выражению патр. Сергия (Страгородского), «Христианину свойственно... признавать самую последнюю крупицу истины, если она есть у человека, чтобы посредством этой крупицы быть понятным своему противнику».[148] В то время как мы дискутируем и опровергаем некое уродливое учение, для самих носителей этого учения оно уродливым не является. Поэтому часто при всей правоте православной стороны, инославные, даже не будучи в состоянии отразить нашу аргументацию, внутренне с нею согласиться не могут. «Именно поэтому одной из важнейших в диалоге православного богословия с инославием должна стать проблема богословского языка, понимания и интерпретации».[149]

Отсюда следует и столь же важный методологический тезис: не уяснив истинность суждений оппонента, мы и обладая истиной, не в силах будем преподать её оппоненту, так как правильная подача учения зависит от характера предубеждения. Один и тот же истинный тезис для различно предубеждённых оппонентов будет звучать различно, вплоть до полного его неприятия. Например, для большей части протестантизма утверждение: «православные сомневаются в своём спасении» означает – «православные не верят в Божье обещание». Пастор и главный редактор баптистского журнала "Криницця життя" (Беларусь) Василий Трубчик пишет об этом прямо: «Самая главная причина неуверенности в спасении состоит в том, что человек продолжает жить в грехе, любит и практикует его».[150] Так воспринимается отсутствие у православных уверенности в спасённости. «Тот, кто действительно отвратился от греха, – пишет далее тот же автор, – и стал Божьим дитём, может уверенно сказать, что спасён Христом». Для мусульман элемент «неуверенности» в чём-либо важном есть признак слабости вероучения, тогда как ЕХБ арминианского толка за последнее десятилетие научились слышать в ней православное ощущение свободы.

Есть некоторое напряжение между баптистами арминианского и кальвинистского направления, отстаивающими так называемую теорию «вечной безопасности». В основном это зарубежные преподаватели и проповедники баптизма. В то же время ответом многих российских служителей и верующих бывает отстаивание идей близких православному синергизму. И хотя тон на книжных прилавках ЕХБ задают книги, отстаивающие кальвинистские взгляды, российские и украинские евангельские христиане-баптисты относят себя к семье так называемых «общих» (то есть арминианских) баптистов. Это положительная тенденция в православно-протестантском богословском поле.

Протестантская мысль за последние годы обогатилась не только заимствованием богословских терминов и тем. Нередки в современных публикациях и действительный интерес и почтение к богатству православного наследия. «От многих протестантов сейчас можно услышать, что они хорошо и с уважением относятся к православию».[151] Ныне настали времена, когда «о необходимости преображения или теозиса в жизни христианина (отечественные протестанты) не спорят»,[152] – пишет Г.А. Гололоб. «Евангельские христиане в большом долгу перед Православной Церковью в области тринитарного богословия и христологии».[153] И не только «теозис» и христология стали приемлемы для наших инославных современников. «Классическая теория искупления, как победа над грехом и смертью, является полезной поправкой к нашему повышенному акценту на юридический и заместительный аспекты искупления, к которому мы, евангельские христиане, нередко бываем склонны. А правильно понятая православная идея «обожения» или достижения человеком божественной жизни является одним из приемлемых способов описания освящения и напоминанием, очень необходимым в некоторых кругах евангельских христиан, о том, что спасение человека завершается не декларацией его нового статуса перед Богом, но радикальным изменением всей его жизни».[154] – Рекомендует известный баптистский богослов Дональд Ферберн. Протестантские теологи «славянского богословия арминианской традиции» как М. Черенков уже вполне православно призывают «разгадывать тайну человека и раскрывать весь его творческий потенциал, осмысливать общность, синергийность Бога и человека».[155] Г.А. Гололоб: «У восточных протестантов есть много общего с православными. Прежде всего, это здоровый консерватизм в таких доктринах, как: богодухновенность Писания, Троица, Богочеловечество Христа. В отличие от своих западных коллег они готовы даже признать Никео-Царьградский Символ Веры».[156] «Есть многое, что нам стоило бы взять в православии, как на уровне аргументации учения, так и на уровне практики. Не надо этого стесняться. Очевидно, что наша церковь слишком долго питалась исключительно американским мировоззрением, веками спорившем с католиками, но совершенно невнимательном к православию. Похоже, нам самим придётся восполнять этот дисбаланс, и я призываю мудрых учеников уделить много внимания исследованию этому вопросу».[157] – Пишет представитель восточных баптистов, пастор Олег Козырев. Более того, по убеждению Р. Парушева «Евангельским церквам бывшего Советского Союза требуется постоянное критическое переосмысление своего богословия и практической деятельности, а также открытость и стремление извлекать уроки из богатства более широкой христианской традиции».[158] А. Макграт, перечислив ряд протестантских лидеров, перешедших в католичество пишет: «Что вызывает эти переходы? Конечно, здесь включены разнообразные факторы. Одна из причин того, почему так много евангелистов "пересекают Босфор" есть то, что они встревожены отсутствием исторических корней доктрин евангелической церкви и институциональной непрерывности с Новым Заветом. И они видят, что у ортодоксии эти стороны особенно сильны».[159]

Учитывая вышеприведённые высказывания богословов как положительную тенденцию в среде протестантов, полезным для правильного развития православно-протестантской дискуссии является пастырское смягчение жёсткого деления людей на «своих» и «чужих». Здесь уместно вспомнить слова митрополита Филарета (Дроздова): "Никакую церковь, верующую, что Иисус есть Христос, не дерзну я назвать ложной".[160] По мнению архиепископа Сан-Францисского Иоанна (Шаховского) в делении конфессий не должно быть контрастности. «Ошибочно думать, – пишет он, – что все православные суть действительно не сектанты и что все сектанты суть действительно не православные. Не всякий православный по имени таков по духу, и не всякий сектант по имени таков по духу, и в настоящее время в особенности... И наличие таких смешений в христианском обществе не позволяет легкомысленно подойти к вопросу вероисповедных отношений. Сектанты грешат в непонимании православия, но и мы, православные, не следуем своему православию, не понимая их, сектантов, иногда удивительно пламенно и чисто устремленных к последованию за Господом, к жизни в Нём, Едином».[161]

Полемист, намеревается входить в общение с протестантами, должен обратить внимание на их видение богословских прений. «Мы христиане, нам надлежит различать между грехом и грешником, и обличение первого должно сочетаться с любовью ко второму, ибо этого требовал Основатель нашей Церкви»,[162] – пишет об этом автор более десяти книг, преподаватель Московской богословской семинарии и Брянского библейского института ЕХБ (в разные годы) Игорь Подберёзский. Ведущий проповедник и публицист Беларуссии Василий Трубчик в своей недавно вышедшей книге, посвящённой проблемам межконфессиональных дебатов, отмечает: «Наша задача – ответить с кротостью и благоговением всякому требующему у нас ответа в нашем уповании, а не в том, чтобы уничижить или обидеть человека, который имеет отличное от нашего понимание вопросов веры и традиции».[163] Итак, собственное представление протестантов о качестве дискуссий не может не быть учтено в структуре межконфессиональной дискуссии, тем более что в данном пункте оно вполне соответствует православной позиции.

Культура богословских дискуссий предыдущих эпох во многом отличалась от требований современности. Прежде всего, это относится к принципу диалогичности. Так, например, ап. Павел без излишней учтивости называет еретиков «псами», «волками» и «людьми, развращёнными умом», прямо говоря: «Я знаю, что, по отшествии моём, войдут к вам лютые волки, не щадящие стада» (Деян. 20,29); «Берегитесь псов, берегитесь злых делателей» (Флп 3,2); «ибо такие люди служат не Господу нашему Иисусу Христу, а своему чреву, и ласкательством и красноречием обольщают сердца простодушных» (Рим. 16,18); «через лицемерие лжесловесников, сожжённых в совести своей» (1Тим. 4,2); «таковые лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид Апостолов Христовых. И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света» (2Кор. 11,13-14; см.: Откр. 2,6;15; 1Ин. 2,18-19; 2Тим. 4,3-4; Тит. 3,9-10; Иуд. 17-19).

Свв. отцы и церковные писатели часто описывали еретиков крайне унизительными терминами, а иногда и вовсе выводили их еретические воззрения из их порочности и злого умысла. Так, например, Тертуллиан характеризует своего оппонента гностика Маркиона: "Самые дикие народы населяют [эти края] – если только можно поселиться на телеге. Кочующие пристанища, грубая жизнь; животная и чаще всего неприкрытая похоть... Но нет ничего на Понте столь варварского и столь прискорбного, как то, что там родился Маркион... Даже в сравнении с дикими тварями того варварского края Маркион выходит куда мерзопакостнее. Найдётся ли столь же зловредный для плоти бобёр, как тот, кто запретил браки? Найдется ли столь же прожорливая понтийская крыса, как тот, кто Евангелия погрыз?".[164] Свт. Киприан Карфагенский: "Усилия еретиков и зломыслящих раскольников начинаются обыкновенно с самоугождения, соединенного с надменным и гордым презрением к предстоятелю".[165] «Мы называем их до невероятности гордыми и нераскаянными грешниками, не желающими осознавать своих явных и нелепых погрешностей»,[166] – пастырски обличал еретиков св. Иоанн Крондштадский. В том же ключе святитель Василий Великий об еретике Евномии говорит, что он мирскою мудростью "сведён с ума и вдался в такие новизны понятий".[167] В «Слове против иудеев» святитель Иоанн Златоуст пишет: «Иудеи... живут для чрева, прилепились к настоящему, и по своей похотливости и чрезмерной жадности нисколько не лучше свиней и козлов; только и знают, что есть да пить, драться из-за плясунов, резаться из-за наездников».[168] Свт. Фотий в знаменитом «Окружном послании» о латинянах говорит следующее: «Мужи нечестивые и мерзкие – ведь как только ни назвал бы их всякий благочестивый! – мужи, из мрака вынырнувшие... напав на народ новоутвержденный в благочестии... как дикий вепрь, подрывая и копытами, и клыками, то есть путем гнусной политики и извращения догматов – до чего дошли в дерзости своей!». И далее: «Они... измыслив в чрезмерной наглости своей новшество, будто Дух Святой исходит не только от Отца, но и от Сына. Кто слыхал когда-либо, чтобы подобные речи произносил хоть кто-то из нечестивых? Какая коварная змея изрыгнула такое в сердца их?». Святой патриарх без сомнения призывает видеть в них «новых предтеч отступничества, прислужников супостата, виновников тысяч смертей, всеобщих губителей, растерзавших столькими муками сей юный и недавно утвержденный в благочестии народ, этих обманщиков и богоборцев осудили мы соборным и Божественным решением».[169]

Старорусские сводки также не искали обтекаемых выражений, когда речь шла о еретиках. «Сказание о новой ереси новгородских еретиков: Алексея протопопа, Дениса попа, Федора Курицына и других, то же исповедующих» так повествует о кончине новгородского ересиарха: «В скором времени и окаянный поборник сатаны, дикий кабан дьявола, набежавший из поля и опустошивший виноградник Христов, – я говорю о протопопе Алексее – испустив дух, попал в лапы сатаны. Его настиг Божий суд: он заболел тяжкой болезнью и был поражён мечом Божьего суда».[170] Большая подборка ригористичных высказываний свв. отцов о еретиках изложена в «Просветителе» преп. Иосифа Волоцкого.[171]

Во многом такие жёсткие оценки нравственного уровня еретиков и иноверцев были оправданы как пастырской, так и фактической стороной дела. Главное же – вполне соответствовали тональности и жанру апологий той культурной эпохи. «В древности и в Средние века не было религиозной терпимости, причём, совсем не было. Не менее резкие вещи говорили тогда христиане о мусульманах и язычниках, да и сами мусульмане, иудеи и язычники подчас ничуть не лучше выражались о христианах и друг о друге».[172] Тем не менее, сегодня полемист не может себе позволить использовать древний культурный и эмоциональный тон дискуссии. Анахронизм в этой области приведёт к обратному эффекту. Современные апологеты, в тех случаях, когда допускают высказывания в духе древнецерковной экспрессивности, выглядят в рамках современной культуры агрессивными и предвзятыми. Например, такие «увещания»: «Вы, сектанты, не послушали голоса пастырей добрых и поддались призывам лжепастырей... Вы не видите идола в самих себе, а этот идол – гордый лжеименной ум... Падший ангел Денница взбунтовался против Бога и стал сатаной. И вы, ослеплённые гордыней и "свободолюбием", по сути, следуете за ним. Слепые вожди слепых, вы зовёте за собой наш народ. Откуда и куда зовёте? Посмотрите, как скудна, как бедна ваша "вера" – нет в ней тёплой любви к Небесной Владычице, нет живых молитвенных бесед со святыми угодниками, нет их заступничества, нет стольких великих таинств, нет самой Церкви!».[173]

Культура древней полемики, однако, никогда не сводилась только к навешиванию обидных ярлыков и унижению противника. Преп. Феодор Студит, который именует Мухаммеда даже «Драконом»,[174] а иконоборцев – не более лестными словами, пишет о необходимости умерять противоеретический пыл: «Мы, как говорит божественный Дионисий к некоему Демофилу, не примем твоих слишком ревностных стремлений, хотя бы тысячу раз ты ссылался на Финееса и Илию. То же услышав, Иисус не одобрил учеников, чуждых кроткого и благого духа. Ибо наш божественный Священноначальник с кротостию поучает противящихся учению Божию».[175] Также и свт. Иоанн Златоуст смотрит на тональность и цель полемики с еретиками: «Итак, не будем сердиться и гневно относиться к ним [аномеям – прот. В.Р.], но будем кротко беседовать с ними; ибо нет ничего сильнее скромности и кротости. Посему и Павел повелел тщательно придерживаться этого, сказав: “рабу же Господню не подобает сваритися, но тиху быти ко всем” (2Тим. 2,24); не сказал: к братиям только, но – ко всем».[176] В своём известном «Слове о проклятии», которое стало на многие века, своего рода, манифестом милосердия к оппонентам, свт. Иоанн даёт такой совет: «Простри сеть любви, не для того, чтобы хромлющий погиб, но лучше, чтобы он исцелился; покажи, что ты по великому добродушию хочешь собственное благо сделать общим. Закинь приятную уду сострадания, и, таким образом, раскрыв сокровенное, извлеки из бездны погибели погрязшего в ней умом».[177] Словам святителя IV века созвучны слова нашего современника, митрополита Гор Ливанских Георгия (Ходра): «Никакие поползновения с христианской стороны ни к чему не приведут, пока не будет устранена всякая конфессиональная гордыня, всякое чувство культурного превосходства. Смирение требует, чтобы мы усовершались во Христе через другого. Христианское общество, очищенное пламенем Духа, святое в Господе, нищее ради Господа, может дерзнуть, во всей евангельской незащищенности, брать и давать с одинаковой простотой. Для него речь идет о том, чтобы принять вызов как братскую укоризну и выявить, даже в неверии, мужественный отказ от фальши, которую не сумела или не захотела обличить христианская история. При таком подходе взаимопонимание станет возможно».[178] Для успеха православно-протестантской дискуссии глубокое осознание заповеди о взаимной любви не должно отделяться от заповеди любви к современным «самарянам». «Поэтому не сверху вниз мы должны смотреть на нашего собеседника, не врага видеть в нём, а потерянного брата. Мы его потеряли, вовремя не подошли, не протянули руку, не объяснили, не поддержали... Когда-то мы не сказали ему, может быть, всего одно доброе слово — а теперь, чтобы объясниться, приходится с ним беседовать часами».[179]

«Наиболее результативны действия тех апологетов, которые видят в сектанте не злобного врага православия, а обманутого человека, нуждающегося в помощи»[180] – свидетельствует В.Ю. Питанов. «Отвергая ошибочные с точки зрения православного вероучения взгляды, – пишет В.Н. Васечко, – православные призваны с христианской любовью относиться к людям, их исповедующим».[181] Великий святитель Церкви Григорий Богослов сказал о подлинной задаче межконфессиональной дискуссии так: «Мы добиваемся не победы, а возвращения братьев, разлука с которыми терзает нас». «Приведённые слова святого Григория Богослова, – комментирует прот. Максим Козлов, содержат в себе одновременно и ключ к пониманию позиции Православной Церкви к инославным братьям-христианам и их догматическим заблуждениям».[182] Об этом же говорят Основные принципы отношения Русской Православной Церкви к инославию, § 7.1: «Свидетельствуя об истине, православные должны быть достойны своего свидетельства. Недопустимы оскорбления в адрес инославных».[183] «Нельзя православие защищать по-язычески или по-иудейски. – писал архиеп. Иоанн (Шаховской), – Чистота Евангельского Духа – православие Святое – должна защищаться евангельски, бесстрастно, мудро, с великою любовью к той душе, за которую пролита Богочеловеческая кровь».[184]

Как бы непрестанно напоминая об этом, ап. Пётр просит ответ о вере давать «с кротостью и благоговением» (1Пет. 3,15). «Прилагая к сему всё старание, покажите в вере вашей добродетель, в добродетели рассудительность, в рассудительности воздержание, в воздержании терпение, в терпении благочестие, в благочестии братолюбие, в братолюбии любовь» (2Пет. 1,3-8). О том же увещает и ап. Павел: «Рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины» (2Тим. 2,24-26); «Если же кто не послушает слова нашего... не считайте его за врага, а вразумляйте, как брата» (1Тим. 3,14-15). «Слово ваше да будет всегда с благодатью, приправлено солью, дабы вы знали, как отвечать каждому» (Кол. 4,6). Под «солью», конечно, разумеется и обличение, но «необходимо, однако, чтобы диалог между разномыслящими вёлся в духе взаимной любви и сопровождался чувством ответственности перед Богом и Церковью»,[185] – дополняет прот. М. Козлов.

Для того чтобы соотнести цель и методы межконфессиональной дискуссии нам необходимо сделать краткую характеристику применяемых методов убеждения оппонентов. Это позволит нам выявить методологические причины низкой эффективности традиционных приёмов полемики.

Есть ощутимая разница в том, как принимает человек идею, и тем как он её аргументирует. В стремлении придать убедительность своей точке зрения полемист часто привлекает генетически не относящийся к ней материал. Так, например, убеждённость в богодухновенности Писания возникает не от прочтения цитаты 2 Тим. 3,16. Но когда протестант говорит на эту тему, то представляет это высказывание ап. Павла как основание своей убеждённости. В подобных случаях соотношение тезиса и доказательства логически анахронично. Таким образом, подобного рода логические построения оказываются спекулятивными. Их невозможно опровергнуть, так как цитаты и аргументы в них являются вторичными по отношению к убеждению автора. Тем не менее, цитаты и доводы неизменно представляются в качестве основания. И если острие нашей мысли будет приковано к доводам оппонента, то даже разрушив их, мы только стимулируем собеседника к подбору новых аргументов, так как подлинная основа его убеждённости остаётся в таких случаях вне обсуждения и дискуссии.

Об этом писал прот. А. Шмеман: «"Ересь" всегда нечто очень цельное, не надуманное, она действительно, прежде всего, выбор на глубине, а не поправимая ошибка в частностях. Отсюда – безнадёжность всех "богословских диалогов", как если бы речь всегда шла о "диалектике", об аргументах. Все аргументы в богословии post factum, все укоренены в опыте; если же опыт другой, то они и неприменимы».[186] Таким образом, единственным конструктивом диалога православия и протестантизма может быть только внесение самого мировосприятия, то есть парадигмы в область обсуждения. Доказательная сила любой аргументации зиждется на общности парадигм. Например, если православный и католик легко соглашаются с почитанием мощей, то это происходит не потому, что в Писании есть на это одобрение (даже если, они на него указывают), а по общности восприятия постулата о причастности материи Богу («онтологический символизм»). И наоборот: протестант не потому отвергает иконопочитание, что так диктует Писание, а потому, что его восприятие материи как символа значительно отличается от православного. Этот аспект дискуссии в подавляющем большинстве игнорируется, что в свою очередь низлагает её конструктивность.

Как бы ни звучали тезисы дискутирующих сторон, какими бы доводами они ни обрамлялись, полемист не может не учитывать следующего фактора: не так важно, что именно утверждает та или иная сторона, важно почему (то есть вследствие какой глубинной мотивации) человек так утверждает. А в этом измерении единства намного больше: убедительный мотив большинства рядовых протестантов – «потому, что так сказал пастор!» равен мотиву православных – «потому, что так сказал священник!». В этом смысле разность мнений в ряде случаев теряет свою значимость, и оба оппонента по существу утверждают одно. Развивая эту мысль, Иван Васильевич Киреевский писал: «Многие, можно сказать даже большая часть людей, повторяют определения своей веры бессознательно, не замечая той связи, которая существует между отвлечённым символом и живою верою. Можно даже искренно исповедуя одно вероучение, направлением ума и складом души принадлежать к другому, не замечая этого».[187] По этой причине увязание в дискуссиях по десяткам тем доктринальных расхождений представляется бесперспективным в самой стратегии своего осуществления.

В традиционном русле проведения дискуссионных бесед присутствует уже замеченная обеими сторонами неприятная особенность. В то время как обоюдно принято положение, что полемике надлежит проходить в одной плоскости, то есть тезис и антитезис должны находится в одном поле, не менее необходимо избегать прямого отрицания тезисов оппонента, так как в таком случае один из участников дискуссии должен будет оказаться «побеждённым». Такой принцип дискуссии недопустим, так как стремление «выиграть» и «не ударить в грязь лицом» превращает полемику в пресловутую «защиту мундира».

В рамках школьного богословия избежать этого невозможно по той причине, что возражения традиционно подаются не только в той же богословской схеме, но и в тех же понятийных категориях. Например, на протестантский тезис: «Всё Священное Писание Ветхого и Нового Заветов осуждает... все виды изображений»[188] православные приводят ряд библейских цитат с целью опровержения данного тезиса, но без углубления этого уровня дискуссии опровергается только слово «всё» или «все» в этом тезисе. В результате оппонент ставится перед заведомо ложной дилеммой выбора приоритетных цитат «за» и «против» священных изображений. В этом случае даже если протестант и меняет своё мнение по этому вопросу, то всё равно остаётся без понимания существа обсуждаемого явления (в приведённом примере – иконопочитания и идолопоклонства), так как предметом обсуждения было не явление как таковое, а аргументация его библейского обоснования.

Для того чтобы ответить полноценно, православный собеседник должен представить тезис оппонента в иной (православной) парадигме. Тогда не возникнет необходимости опровергать само апологетическое построение оппонента, а только тот мировоззренческий (философско-богословский) базис, который придаёт ему правоту.

Полемическая победа в противостоянии протестантам чаще всего оказывается стратегическим поражением: православные апологеты негласно принимают сам фундамент протестантизма – самодостаточность и доказательность текста Библии в вопросах учения Церкви. «Оттого случалось иногда, что, откинув заблуждение, выразившееся в одной фор­ме (как догмат или установление), – писал Ю.Ф. Самарин о характере православной апологетики, – мы не узнавали его в другой; случалось даже, что мы тут же, в самом опровержении, усваи­вали его себе, перенося в своё собственное воззрение побуж­дение, его вызвавшее; корень его всё-таки оставался в земле, и новые отпрыски, которые он пускал от себя, часто засоряли и нашу почву».[189]

Ю.Ф. Самарин пишет и об одних и тех же кочующих аргументах, столетиями переписываемых из книги в книгу, что равно относится к обеим сторонам. В результате оппоненты, в очередной раз компонируя знакомые доводы «за» и «против», не выносят из полемики с иной конфессией ничего принципиально нового, конструктивного. Православные апологеты в попытке говорить «на языке оппонента» обрекают себя оставаться в глазах ЕХБ недостаточными баптистами, а в глазах АСД – непоследовательными адвентистами. Например, в книге священника Даниила Сысоева «Прогулка протестанта по православному храму»[190] автор в ответ на требование протестанта: «докажите из Библии, что православные молятся Богу правильно», отвечает – «Хорошо… я, с Божией помощью, постараюсь показать, что всё и устройство (храма) и всё наше богослужение полностью библейское». И далее: «Согласен. – Отвечал он. – Попытайтесь доказать, что все ваши храмы, иконы, мощи, свечи, кадила не противоречат Библии. Не верю, что это у вас получится! – Замечательно...»,[191] – подхватывает миссионер, и последующие свои доводы подчинят критерию наличия библейской ссылки. Неудивительно, что на этом пути православный полемист приходит к обвинению протестантских молелен в том, что они «совершенно небиблейские!» потому, что в них нет «главнейшего предмета» – жертвенника.[192] Доказав «библейскость» всех атрибутов храма вплоть до решётки на окнах, автор, парирует очередное чисто «библейское» возражение: «Видите, перебил меня сектант, – вы ввели нечто новое, кроме того, что вам дали апостолы, а значит, ваша Церковь не апостольская!». На что автор возражает: «Из того факта, что мы ввели действительно нечто, чего нет в библейских текстах, ещё не следует, будто этим мы как-то исказили Откровение. Наша Церковь живая. Она – растущий организм, и мы не можем, поэтому, заковать её в рамки одной Библии. Мы не служители убивающей буквы, но Духа животворящего».[193] Сам автор не замечает, что эти два принципа взаимоисключающи, но нам следует это заметить: или мы так мыслим и устроены потому, что живы во Христе, или потому, что у нас на всё есть строка из Писания.

В статье Н. Колчуринского «Разговор с Библией в руках» принцип заимствования протестантского метода дискуссии не только соблюдён, но и, как считает автор, оправдан. «Протестант – Ну что же, давайте попробуем определить, где находится истинная Христова Церковь, только пытаться определять это давайте будем исключительно на основе Св. Писания. Православный – Хорошо – пусть в сегодняшнем разговоре в качестве аргументации будут использоваться только тексты Священного Писания. Протестант – Договорились». Как комментарий к такому методу автор поясняет: «В спорах с представителями протестантских сект, приходится прибегать к разговору на их языке... По опыту автора, подобная форма диалога с представителями протестантских обществ иногда может быть достаточна продуктивна».[194]

Когда православный полемист с целью одержать верх в дискуссии с инославными выбирает метод доказательства «только по Писанию», он, даже выигрывая то или иное прение, самим своим согласием с методом ведения дискуссии признаёт истинным самый главный тупик протестантизма – отрицание Церкви как хранительницы истины. То есть дискуссия строится на протестантской основе, словно бы от доказуемости «по Писанию» зависит то или иное догматическое утверждение. Несостоятельность метода логического превосходства как элемента схоластики вызывала недоверие ещё со времён древнегреческих софистов. «Разве прямая логическая нелепость обнаружит несостоятельность инославной системы?»[195] – восклицает М.А. Новосёлов. «И всё это может быть формально "правильным". Но вот знание этих правил ничему не поможет, никак и никогда не создаст пастырства... Этого не понимают, не видят "учёные богословы". Сумма изложенных научно истин не открывает и не являет Истины. Сумма знаний о Боге не дает знания Бога... Что-то есть жалкое в этих дебатах, согласиях, несогласиях, поправках и уточнениях».[196] И здесь мы должны согласиться с мыслью прот. А. Шмемана и М.А. Новосёлова о том, что и само состязание в логической выверенности – путь заведомо тупиковый.

Протестанты, которых традиционно обвиняют в рационализме в лучших своих мыслителях уже и сами отходят от его обаяния. Например, известный баптистский публицист И. В. Подберёзский предупреждает против «преувеличения способности переубеждать людей логическими доводами. И логика бывает небезупречной, и люди бывают упрямы. Когда-то в средневековой Европе существовало высокое искусство схоластической полемики, сходной с рыцарскими поединками. Беспристрастные судьи на основании признаваемых всеми (в том числе участниками полемики) правил определяли победителя, и с их мнением обычно не спорили. Но это было только в строго определённой сфере умствования, в строго ограниченный период европейской истории. За пределами этой сферы и этого периода люди обычно не поддавались доводам и менялись отнюдь не под влиянием логики».[197]

Православный полемист допускает стратегическую ошибку, когда силится методом научного анализа и систематики библейского текста привести протестанта к «несомненной истине Священного Писания» забывая, что доктрина его оппонента построена именно на этом принципе.

Согласие с протестантским методом построения дискуссии делает возможным такой грубый приём как столкновение библейских цитат. К этому методу прибегают обе стороны, но протестанты – чаще, так как идея толкования Писания через Писание этой плеядой деноминаций часто принимается как «само собой разумеющееся». В схеме протестантской гносеологии Писание открывает истину и убеждает в ней. Посему в полемике протестантских течений между собой противопоставление цитат неизбежно как апелляция к ясному и непогрешимому источнику суждений. По аналогии: если я узнал истину, прочтя Писание, то и оппонент должен просто внимательнее прочесть Писание. Итак, когда протестант вместо восхождения к принципу толкования библейской цитаты, предлагает ряд других цитат, его нельзя обвинить в непоследовательности. Тем не менее, такой подход неизбежно дробит Священный Текст на свод цитат: «кальвинистских» и «арминианских», «за» и «против» глоссолалии, иконопочитания и т.п. Полемисты обеих сторон нередко просто предлагают ряд ссылок на Св. Текст, словно их оппонент никогда их не читал. Показательна в этом смысле дореволюционная книга православного миссионера И. В. Смолина «Миссионерский путеводитель по Библии»,[198] почти полностью состоящая из подбора цитат Писания, сгруппированных на разные темы. То же относится и к статье «О почитании святых» А. Рассказова.[199]

Баптист П.И. Рогозин, в свою очередь, категорически утверждает: "Вот несколько мест Священного Писания, которые могут вывести любого человека из его самого долголетнего и упорного заблуждения...»[200] – далее следует перечень ссылок. Свящ. Сергий Кобзарь над аналогичным утверждением иронизирует: «Неужели за всё это время никто не заметил тех мест Писания?».[201] «Со стороны это выглядело так: вот я с моим набором цитат из Библии, а вот ты с твоим – давай поборемся»,[202] – неудовлетворённо комментирует баптистский миссионер. Если происходит столкновение взглядов двух деноминаций заведомо прекрасно сведущих в тексте Писания, то нелепо и методологически ошибочно надеяться на то, что ссылка или цитация Библии «откроют очи» собеседнику. При взгляде со стороны Писание в такого рода дискуссиях выглядит причиной и правоты, и заблуждения. К тому же схема диалога сводится к заведомо абсурдному методу – ознакомлению друг друга с «противоположными» цитатами Библии так, словно избрание православия или протестантизма возможно только по причине незнания Священного Текста. В книге миссионера-проповедника А. Сквозникова прямо даётся такая рекомендация: «Братьям-соработникам рекомендуем: при беседах с сектантами по какому бы то ни было вопросу, во избежание «вредного словопрения»... доказывать поставленный вопрос буквою, строкою Писания».[203] В этом же ключе священник Д. Сысоев в дискуссии о крещении младенцев сам задаёт параметры дискуссии: «Позвольте поинтересоваться, где, по вашему мнению, Господь учит, что нельзя крестить тех, кто ещё не имеет личной веры?». Далее следует никого не удовлетворяющая пальба цитатами Писания: «Нет, Вы ответьте, где в Писании сказано, что надо крестить детей? – А Вы укажите, где сказано, что надо крестить инвалидов, стариков и прочих!». В результате – закономерный вывод о методе аргументации со стороны протестанта: «Все эти ваши построения – не более чем извращение откровения в угоду доводам вашего греховного и падшего разума, который вы пытаетесь сделать советником Богу».[204]

Миссионеры и полемисты то и дело обвиняют друг друга в «вырывании цитат из контекста». На самом деле это ещё раз свидетельствует о низком уровне ведения полемики. Полемист не до конца учитывает тот фактор, что его оппонент мыслит в другом контексте. «Евангельские христиане и православные являются наследниками двух существенно отличающихся друг от друга традиций»,[205] – констатирует известный протестантский богослов Дональд Ферберн. Каким же образом протестант может вырвать библейскую цитату из православного контекста, если он его не знает? Он подаёт цитату всегда в своём конфессиональном контексте, в своём богословском русле. И нет здесь необходимости предполагать злой умысел. Ведь цитаты всегда подаются (желаем мы того или нет) в том контексте, в котором мы мыслим. Протестанту для того чтобы подать цитату в православном контексте, надо войти в православное русло богословской мысли, а он потому и инославен, что находится вне этого русла. Часто это не учитывается, тогда и создаётся то пресловутое впечатление, что кто-то «вырывает цитаты из контекста».

«Нередко бывает так, что... [православные] теряются, отступают под градом цитат, произвольно вырванных сектантами из Евангелия и не менее произвольно истолкованных ими»,[206] – сетует игумен Роман. Само обвинение в «вырывании из контекста» свидетельствует о неспособности понять, что Писание может быть понято как-то иначе. По этой причине «некоторые православные по-сектантски защищают своё православие, орудуя текстами Писания или канонами, как палками, браня сектантов»,[207] – писал архиепископ Иоанн (Шаховской).

«Протестанты берут, по наущению духов заблуждения, несколько мест Писания...»,[208] – пишет свящ. С. Кобзарь. «Обвиняя баптистов в том, что те любят вырывать стихи из контекста, С. Кобзарь не только вырывает сам, но и, при этом, извращает Писание», его «цитаты вырваны из контекста проповеди Иисуса Христа»[209] – с возмущением констатирует его оппонент, баптистский богослов Г. Вязовский. Как видим, обе стороны подобных дискуссий стоят на одной протестантской почве, а именно – «Писание толкует себя само», что и порождает зеркальные обвинения в нарушении «очевидного контекста Писания».

Подводя итог представленному обозрению наиболее употребляемых методов межконфессиональной дискуссии, мы можем констатировать немалое расхождение цели дискуссии и методов её ведения. Православие слишком отлично от протестантизма, чтобы строить межконфессиональную полемику на протестантской богословской базе. Таким образом, ни один полемический приём, созданный протестантской стороной или применяющийся ею, не может быть признан способствующим раскрытию специфики православного исповедания.

Необходима разработка собственной православной методологии. К достижению эффективности межконфессиональной дискуссии можно приблизиться только путём введения нового для протестантизма (и традиционного для православия) метода выявления онтологического статуса дискуссионного предмета, во избежание тактических ошибок, описанных выше. Необходима методология, выводящая собеседников к прямому сопоставлению мировоззренческих основ православной и протестантской традиций.

Важным упущением традиционных схем построения православно-протестантской дискуссии является отсутствие качественно иной альтернативы в дискуссионном поле. Для христиан протестантских течений православие, в большинстве случаев, сводится к тем доктринам, которые они опровергают. И свою задачу они видят в «очищении» подлинного христианства (протестантизма) от «наслоений» православия. Отвечая на эти изобличения, православные авторы оставляют неизменной саму постановку проблемы. Таким образом, структурно апологии подчинены опровержению обвинений протестантизма, словно бы неправота протестантизма сама по себе означает правоту православия. В результате в полемических построениях зачастую отсутствует то, что выдвигается в качестве альтернативы протестантизму, то есть специфика православия. «Пафос нашей эпохи, – писал прот. А. Шмеман, – борьба со злом – при полном отсутствии идеи или видения того добра, во имя которого борьба эта ведётся. Борьба, таким образом, становится самоцелью. А борьба как самоцель неизбежно сама становится злом. Мир полон злых борцов со злом!».[210] Искушение, описанное о. Александром, действенно и для православной апологетики. Для десятков книг и статей миссионерского характера задача опровержения оппонента заслонила собой цель – Благовестие. Инославным не представляется возможности услышать православие в антисектанских опусах. Там, в большинстве случаев, только доказательства их неправоты.

Ю.Ф. Самарин описывает близкую к современному положению ситуацию в «состязаниях» православия с протестантизмом: «До него [А.С. Хомякова – прот. В.Р.] наши учёные богословские состязания терялись в партикуляризме. Каждое положение противников и каждый их довод раз­бирались и опровергались порознь. Мы обличали подложные вставки или урезки, восстанавливали смысл извращённых цитат, противопоставляли текст – тексту, свидетельство – свидетельству и перебрасывались доказательствами от Писания, от предания и от разума. При успешном для нас ведении спора выходило, что положение противников не доказано. Иногда выходило даже, что оно не согласно с Писанием и преданием, следовательно, ложно и должно быть отвергнуто. Конечно, этим устранялось заблуждение в том виде, в каком оно перед нами являлось; но ведь это ещё не всё. Осталось неразъяснённым: как, отчего, из каких внутренних побуждений оно родилось».[211] Ограниченность протестантской схемы полемики не предполагает для православного собеседника возможности изложить сущность православной веры и протестантского несогласия. Сколько бы ни был успешен апологет отвергаемых доктрин, он позиционно всегда будет оставаться позади протестантской постановки вопросов. Его апологии в принципе не смогут быть полноценными, так как являются послушными ответами на вопросы иной религиозной парадигмы, которая в этих случаях остаётся за рамками обсуждения. То, о чём говорит Ю.Ф. Самарин, есть отсутствие сопоставления православной и инославной парадигм, как явления подлинного выбора и альтернативы в межконфессиональном общении. Об этом же и слова архиеп. Иоанна (Шаховского): «Ни спорами, ни диспутами, ни препирательствами, ни грубыми обличениями нельзя показать ту положительную силу Духа Божьего, который живет в православии, который есть само православие. Этот Дух можно выявить лишь в безумном по-человечески отречении от своих разумных прав и предоставлении Суда – Духу».[212] Ведь «опровергнуть – не значит ещё победить».[213] Не может (логически) и не должна (морально) незыблемость одного принципа доказываться несостоятельностью другого. Неприемлемо выведение истинности православия из ложности протестантизма. «Ибо если есть усердие, то оно принимается смотря по тому, кто что имеет, а не по тому, чего не имеет... Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка» (2 Кор. 8:12,14).

В статье "Разговор с баптистом" игумен Роман позиционирует свою дискуссию как противостояние «религиозным "шоу" миссионеров и миссионерш, прибывших из-за океана "спасать" страну великой 1000-летней христианской культуры, глубочайшего и уникального духовного опыта».[214] Но вся его полемика показательна и типична тем, что как раз эта «христианская культура» и «глубочайший и уникальный духовный опыт» не представлен в данной работе, не противопоставлен самой основе всех протестантских заблуждений. Вся дискуссия свелась к стандартному столкновению цитат и выявлению логических прорех.

Сектовед и полемист В.Ю. Питанов свидетельствует о недостаточности одних только опровержений и обличений: «Критика сект сама по себе не производит большого эффекта, сектанты должны видеть альтернативу своей религиозной жизни, которую хотелось бы разделить. И предоставить такую возможность им должны именно мы, православные христиане».[215] В межконфессиональную полемику необходимо внести нечто новое для собеседника. Отсутствие внятной альтернативы в полемических трактатах не предоставляет собеседнику качественно иного выбора, что делает бесперспективной саму полемику. Православному полемисту надлежит открыть представителю протестантизма новое для него (и традиционное для православия) мировосприятие.

Нередко в качестве альтернативы представлен антитезис. При всей его правильности и логичности он подаётся в той же плоскости, в которой звучит протестантский тезис. По этой причине он принципиально не может вывести собеседника на качественно иной уровень мысли, и тем более – мировоззрения.

Например, в известной брошюре С. Носова «Папство и его борьба с православием» разбивается католическое учение о примате Римского епископа, но при этом не предлагается существенно иного учения. Есть только сталкивание понятий на одной плоскости: в ответ на библейские аргументы – библейские контраргументы, историческим фактам противопоставлены исторические опровержения с избирательным подбором цитат и отцов. Всё выглядит грамотно, но нет углубления дискуссии, возведения её на качественно новый уровень, без которого согласие с тезисом и его отрицание есть явления одного порядка: убеждения сторон равно зависят от набора аргументов «за» или «против» того или иного утверждения. Истина, сама по себе, представляется дискутирующим неубедительной. В этом смысле прав был Марк Туллий Цицерон говоря: "Доказательствами только ослабляется очевидность".[216]

Папская непогрешимость отвергается с по-папски непогрешимым пафосом: «Это учение о Церкви и о папе абсолютно неприемлемо для нас, православных. От него веет духом нехристианским. В Римо-Католичестве произошла замена Христа – человеком, Церкви… – папой… Ужасом веет от римской теории главенства римского епископа».[217] Следствием такого стиля ведения полемики является принципиальное непонимание инославными различия между Римским папой и Вселенским Собором (в его восточно-хритианском понимании). На основании подобных методов опровержения у протестантов складывается убеждение, что «Если у католиков одинаково непогрешимыми с Писанием стали энциклики Папы, то у православных – постановления (семи) Вселенских соборов».[218] Что не решает вопрос в принципе, а порождает следующий: «Почему у католиков в вопросах веры считается непогре­шимым один человек — римский епископ, а у кафоликов, то есть у православных, непогрешимость присвоена Собору, то есть груп­пе епископов, собравшихся по указу и с разрешения светской власти?»[219]

Попытка положительного дискурса в полемике обнаруживается, например, в книге диак. А. Кураева «Наследие Христа», где наряду с историческим и богословским анализом и критикой протестантизма, помещено и положительное изложение онтологической природы Предания и Церкви.

«Питер Гиллквист, бывший протестантский проповедник, который в результате своих исследований истории Церкви, ранне-христианских свидетельств, пришел к выводу, что Православная Церковь – Церковь Нового Завета»,[220] написал книгу «Возвращение домой. От протестантизма к православию». Невзирая на простоту языка и аргументации, вся она представлена как попытка донести главное в межконфессиональном разногласии.

Свящ. Сергий Кобзарь в своей книге «Почему я не могу оставаться баптистом и вообще протестантом» делает неоднократные отступления от корпуса самой полемики для того, чтобы чередой цитат из святоотеческого наследия рассказать о православии безотносительно его противостояния баптизму. В заключительной части книги, отставив полемическую аргументацию, он пишет: «Я вас умоляю, обратите своё внимание от Америки к православному религиозному наследию нашего народа, на глубочайшее православное богословие, на православный духовный опыт».[221] В данной модели недостаточность протестантизма следует из полноты и глубины православия, а не несостоятельности богословских построений самого протестантизма.

Структура православно-протестантской дискуссии для того, чтобы быть эффективной, должна учитывать в своём построении тезисы оппонента. Следует отказаться от пути прямого противопоставления тезисов православного вероучения, тезисам протестантских доктрин. Наоборот, их лучше использовать как отправную точку православного Благовестия. Зачастую, тезисы протестантов неполны, но потенциально приемлемы, их остаётся только дополнить и углубить. В.А. Мартинович настаивает на том, что утверждать собственные тезисы в диалоге с оппонентом необходимо только «отталкиваясь от его представлений о ценностях, уважая и ни в коем случае не осуждая любые, даже самые чужеродные его воззрения на жизнь. Только так можно завладеть его непостоянным и неуловимым вниманием, пробудить серьезный интерес, заставить задуматься».[222] О важности такого подхода обстоятельно и веско говорит Святейший Игнатий IV, Патриарх Антиохийский: «Среди самых насущных задач свидетельства... – быть внимательными к современному иноверию — не столько ради того, чтобы его проклинать, но чтобы его преодолевать через углубление нашей веры, по примеру св. Иустина (II век), различавшего во всём “семена Слова”».[223] Так, например, нет и малейшей педагогической необходимости противопоставлять уже и без того обострённые диады типа: Писание – Предание, вера – дела, крещение детей и их благословение и т.п.

«Всякий представитель инославия, как бы далёк он ни был от Православной Церкви, всегда останется для православного христианина объектом духовного попечения. Христианину свойственно “для всех быть всем” (1Кор. 9,22), признавать самую последнюю крупицу истины, если она есть у человека, чтобы посредством этой крупицы быть понятным своему противнику и “чтобы спасти по крайней мере некоторых”».[224] Для того, чтобы преобразовать эту светлую мысль патр. Сергия (Страгородского) в конструктивный принцип, полемист должен обращать внимание на те аспекты протестантского богословия, которые не получили достаточного развития в их среде, то есть идти по пути не прямой, и чаще всего ненужной, конфронтации, а углубления тех самых тезисов, которые выдвигают протестанты. Как писал Б.П. Вышеславцев: «Преодолеть какую-либо теорию, как бы она ни была ошибочна, можно только тогда, когда будет указано, что в ней есть ценного и истинного. И только та теория, которая примет это ценное и истинное, объяснив его иначе, через другую гипотезу, – только она победит».[225]

Например, статья М.В. Иванова «О вероучении ЕХБ» содержит в себе характерное балансирование между следующими положениями: Евангельские христиане-баптисты всегда стремились быть верными здравому библейскому учению. Поэтому они составляли книги, в которых излагались основы их вероучения. Зачем же необходимо вероучение, если есть Писание? «Вероучение позволяет проверить правильность понимания нами Библии и избежать еретических искажений Священного Писания». Далее «Вывод: Итак, вероучение не дополняет и не заменяет Библию».[226] Как видим, протестанты развивают свою мысль в одной плоскости – данности Текста, который можно или заменить, или дополнить, что отвергается. Но остаётся вопрос о природе понимания Текста. И здесь обоим сторонам, по необходимости, приходится фиксировать роль «здравого библейского учения», которое одновременно не есть Писание, но служит мерилом («проверить правильность») понимания Писания. Таким образом, вероучение христиан-баптистов по их собственному определению занимает ту же роль в Церкви, как и Предание в православии. Приведение этого обстоятельства в качестве отправного пункта в понимании православного Предания сняло бы банальную полемику о первичности Писания-Предания и позволило бы непосредственно перейти к рассмотрению самой Церкви как Предания.

Известные и провозглашаемые «Семь основных принципов евангельских христиан-баптистов» уже имеют свой немалый авторитет. На их материале удобно указать на глубину православного учения. Итак, «Принцип 1. Библия – это Слово Божье, записанное Божье откровение. Поэтому именно Библию надлежит слушаться как Божьего голоса. Никакая человеческая мудрость не может заменить или дополнить Слово Божье. Библия – это законченное и совершенное послание Бога, совершенно необходимое и совершенно достаточное для спасения и полноценной духовной жизни. Ничто, противоречащее Библии и не проистекающее из её текста, не может быть частью веры евангельских христиан-баптистов».[227] Приемлемость этого принципа для православного христианина очевидна, но также очевидна и его недостаточность. В этом изложении неслучайно обойдён вниманием вопрос об интерпретации Библии. Это, как отмечал А. Макграт, стало проблемой от начала Реформации и остаётся ею до сих пор: «Признание материальной достаточности текста Писания как источника теологии ещё не исчерпывает вопросов его богословского применения. Основной вопрос остаётся неразрешённым: как Писание следует толковать? [выделено автором – прот. В.Р.]».[228] Текст отождествляется с его пониманием. В протестантизме это так не потому, что там больше ценят Библию, а потому, что истина в протестантской парадигме онтологически непричастна человеку. В данном исследовании этой темы мы коснёмся позже (3.2), но здесь важно подчеркнуть, что обсуждение убеждений инославных верующих должно быть только в области онтологии и выводиться из неё. Тогда возможно говорить об относительности и полноте истины вместо бесконечного бичевания ложных тезисов собеседника.

«Принцип 2. Евангельские христиане-баптисты считают, что вера не передаётся по наследству и христианином не становятся, просто присоединившись к церкви. Лишь искреннее покаяние и вера делают человека христианином, а уже затем уверовавший должен присоединиться к поместной церкви подобных ему возрождённых христиан. Поэтому евангельские христиане-баптисты не присоединяют к церкви всех посещающих её, полагая, что наличие заведомо не рождённых свыше людей в общине – это отступление от Слова Божьего и путь к духовному омертвению церкви».[229] Этот общепротестантский принцип открывает для православного апологета возможность углубления в понятия духовной жизни и связанной с нею динамичности тела Церкви в православном его понимании. В изложенном «принципе» тезис «покаяние и вера делают человека христианином» противостоит отождествлению крещённого с верным, но имплицитно отождествляет с ним покаявшегося. Православному полемисту важно дополнить это развитием мысли о том, что не только крещённые, но и покаявшиеся и возрождённые на духовном своём поприще неоднократно отпадают от Церкви и возвращаются в неё покаянием.[230] Эта беседа имеет своё продолжение в православной аскетической традиции, которая неведома значительному большинству протестантов.

Не только «7 принципов», но и другие изложения Евангельских христиан-баптистов представляют хорошую почву для православного их развития. Духовное и богословское богатство Православной Церкви может и должно придавать протестантским тезисам подлинную глубину их потенциального звучания. О том же говорит митр. Илларион (Алфеев), выделяя метод «контекстуального прочтения», как способный наиболее качественно явить свет православного Благовестия.[231] Рассмотренные выше примеры и принципы раскрывают актуальность построения конструкций диалога, позволяющих представить основы православных тезисов в качестве подлинной альтернативы.

По мере накопления православной традицией богатой палитры приёмов опровержения оппонентов, в выборе методов и тактик межконфессиональной полемики наблюдается некоторая путаница. Это рождает потребность в систематизации полемического опыта Православной Церкви. Она послужит необходимой платформой для понимания неизбежности одних и необходимости других имеющихся практик.

На сегодняшний день мы имеем возможность выделить три основных метода опровержения, которые применяются в практике межконфессиональной дискуссии. С целью классификации, при необходимой в таких случаях доле условности, мы будем называть их: эмоциональный, рациональный и онтологический методы сопоставления православия с протестантизмом.

Основой эмоционального метода является нарочитое или неумышленное усвоение образу оппонента или его учению негативных эмоций, которые послужили бы ограждением от его влияния. Основным инструментом этого метода является эмоциональное предубеждение. Наделяя оппонента ярко негативной эмоциональной окраской, такой метод полемики предупреждает усвоение членами Церкви учений иных конфессий. Негативные эмоциональные высказывания в адрес идейных оппонентов можно встретить и в Священном Писании, и в святоотеческой литературе. Так апостол Пётр увещевает нас, говоря: «Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель. И многие последуют их разврату, и через них путь истины будет в поношении. И из любостяжания будут уловлять вас льстивыми словами; суд им давно готов, и погибель их не дремлет» (2Пет. 2,1-3). Ап. Павел называет их: «Люди, развращённые умом, невежды в вере. Но они не много успеют; ибо их безумие обнаружится перед всеми» (2Тим. 3,8-9); «Ибо есть много и непокорных, пустословов и обманщиков, особенно из обрезанных, каковым должно заграждать уста: они развращают целые дома, уча, чему не должно, из постыдной корысти» (Тит. 1,10-11). По свидетельству свт. Афанасия Великого: «Каждая ересь имеет отцом собственного измышления искони совратившегося человекоубийцу и лжеца – диавола и... прикрыв какою-то лестью своё изобретение, сама делается человекоубийцею введённых в заблуждение».[1] Свт. Киприан Карфагенский: «Ереси происходили и происходят часто оттого, что строптивый ум не имеет в себе мира, и, посевающее раздор, вероломство не держится единства».[2]

Эмоциональное раскрашивание оппонента может довольствоваться самыми общими и в то же время однозначными оценками. Так, по уверению прот. И. Ефимова: «Всякая ересь и нестроения возникают в Церкви по мере оскудения любви в сердцах человеческих. Предшествует этому самочиние и отвержение отеческих преданий».[3] «Все секты строятся на самочинии и своеволии», – подтверждает игумен Роман.[4] «Именно гордость побуждает еретиков противоречить Правилу веры, то есть древнецерковному Символу веры», – настаивает свмч. Илларион (Троицкий).[5]

Как видим, здесь и в других подобных местах нет рассмотрения и диалектического преодоления ложных учений, но борьба с ними представлена эмоционально окрашенным типом суждений. От лет древних философы, мыслители, позднеантичные и средневековые писатели часто прибегали к этому методу воздействия на читателя. Как метод убеждения на практике он способен превзойти все прочие по степени эффективности. Однако для своей применимости он нуждается, как и все прочие методы, в соответствующей аудитории и расположении ума читателей и слушателей.

Примечательно, что богословская мысль первого тысячелетия истории Христианской Церкви не считала полезным учитывать возможность непреднамеренной богословской ошибки со стороны еретиков. Справедливость этого ригоризма оправдана пастырскими соображениями, так как представляет эмоциональному методу большое поле для реализации. В святоотеческих писаниях такие фигуры как: Феодор Мопсуетский, Несторий, Аполинарий Антиохийский, Арий и проч. называются «иудами, прокравшимися в стан апостолов», «волками хищными», «нечестивцами» и т.п., что являлось важным элементом пресечения симпатий и решительного отвержения их ложных идей. Однако в современных условиях соприкосновения с протестантской средой, исходя из тех же пастырских соображений, необходимо не заклятие соблазнительных ересей и их авторов, а раскрытие фрагментарности тех категорий, в которых они были и являются убедительными.

Разумеется, всегда были, есть и будут люди, нуждающиеся в острых и однозначных категориях мысли и эмоциональном типе классификации: «Так мыслить нельзя, ибо так мыслят только нечестивцы!». Например, протоиерей села Пухлы (Польша) Михаил Маркевич в своей статье даёт такое яркое резюме: «Откуда появились писания (литература) вроде «Сторожевой башни»? Их создали люди, которые удалились от Церкви, перестали жить жизнью во Христе, выдумали свой собственный мир, захотели жить по-своему, а не так как учит, руководимая Богом Святая Православная Церковь. Входя в транс язвительности, издевательства над всем святым и истинным, они издают агрессивную литературу, направленную против Священного Писания, ибо искажают его, против Священного Предания, против наших святынь и всей Церкви Христовой. Какая же у них цель? Ответ прост – привести всех слушающих или читающих их литературу к заблуждению и вечной гибели».[6] Ещё пример, миссионер-проповедник А. Варжанский во вступлении к своей книге пишет: «Из всех многочисленных религий или вер только одна есть вера истинная – православная, а остальные все – ложные. Они измышлены диаволом и человеческой гордостью.… А те, кто оставляют истинную веру и идут за этими бесовскими измышлениями называются или еретиками или сектантами. Все эти заблуждения, ложно выдающие себя за христианские религии, отверглись от истины и выдумали себе своих Иисусов и выдают их за истинного Христа Спасителя». И далее со ссылкой на 2Кор. 11,4 – «все еретики-сектанты говорят, что Христос с ними, хотя на самом деле у них неистинный Христос».[7]

Невзирая на то, что, как всегда в этих случаях, звучит это огульно, необоснованно и даже оскорбительно, в среде простого народа такой характер апологий достигает пастырской цели охранения Церкви эффективнее, нежели филигранный богословский анализ работ Ч.Т.Рассела или разбор коллизий доктрин ЕХБ.

Члены Церкви Христовой всегда были различны во многом. «В главном – единство, во второстепенном – разнообразие, и во всём – любовь» – выводил свою гениальную формулу Марко Антонио де Доминис (1560-1624).[8] Не только расовое и социальное разнообразие есть достояние Христовой паствы, но и разное, так сказать, по алгоритму мышления устроение ума. Поэтому неудивительно, что наряду с теми, для кого эмоциональный метод является наиболее полезным и эффектным, в Церкви есть люди и иного рационально-эмоционального склада. Они нуждаются в рациональном элементе как таковом, полемике и опровержении с непременным обилием доводов. Эта необходимость рационального элемента сопоставления не зависит от уровня интеллекта. В большинстве случаев о качестве аргументации и уровне методов полемики этому типу слушателей судить сложно, но само наличие дискуссии и научного анализа есть непременное требование такого сознания.

Это порождает сотни брошюр и многостраничных книг, в обилии снабжённых цитатами, сопоставлениями и прочими элементами школьного богословия. При этом убедительность такого рода трудов для противоположной стороны ничтожно мала, но «свои» читают с одобрением и убеждаются в неправоте инославных. Богословы обеих сторон неоднократно подмечали характерный для этого уровня дискуссии факт: «Православие преимущественно использовало против католиков протестантскую аргументацию, а против протестантов – католическую. Восточный протестантизм защищался соответственно в обратном порядке». – Пишет известный баптистский богослов Г.А. Гололоб.[9] На это же неоднократно обращали внимание и богословы Православной Церкви. Святитель Илларион (Троицкий): «Когда разгорелась междоусобная война на Западе между католиками и протестантами, православные богословы начали сражаться чужим оружием: они обращались в католиков, когда обличали протестантов, и в протестантов, когда хотели изничтожить католицизм. Происходило действительно то самое, что в драматической форме изложил Юрий Самарин в своем предисловии ко второму тому сочинений Хомякова. Этого рода полемика доселе господствует почти неограниченно в семинарских учебниках "обличительного богословия".[10]

Таким образом, мы можем видеть сразу два аспекта применения рационального метода опровержения инославного оппонента, один из которых имеет негативную оценку и может быть определён нами как издержка. Как на пример такого метода опровержения можно указать на труд митр. Макария (Булгакова) «Православно-догматическое богословие», где в разделах, рассматривающих папский примат, ему противопоставлены исключительно протестантские аргументы, а в разделах о крещении детей или почитании святых аргументы почерпнуты из католических учебников.

Тем не менее, наглядность противоположения и рациональной дискуссии положительно влияет на значительную категорию лиц, взыскующих обоснований и аргументов самих по себе как необходимого элемента преодоления антитезы.

В середине XIX ст. А.С. Хомяков привлёк святоотеческое понимание Церкви в дискуссионное поле между православием и западными исповеданиями. Это позволило вернуть предмет дискуссии в сферу онтологии, то есть существенно изменить ракурс межконфессиональной полемики. И представить инославной стороне саму специфику православия, а не просто противопоставить наработки православной богословской школы наработкам школ западного христианства. Свт. Илларион (Троицкий) особенно настаивал на том, что «на сочинения А.С. Хомякова должны обратить свое внимание современные полемисты, которым приходится вести борьбу с ересями и заблуждениями. Нося на себе яркий отпечаток святоотеческой полемики, полемика А.С. Хомякова представляет собою светлую и блестящую точку на мрачном фоне полемики с западными исповеданиями».[11] Онтологический метод предлагает внедрение основ православного понимания материи в качестве ключевого понятия в дискуссионных аспектах, представление их как отправной точки построения представления о предмете обсуждения.

По своему содержанию данный метод является развитием античного типа дискуссии в православно-протестантском поле, в котором главной опорой для разрешения спорного вопроса о предмете является выявление его онтологического статуса, а не просто компилирование авторитетных доводов pro et contra.

Если собеседники ставят своей задачей определить онтологический статус предмета их обсуждения, то в ходе дискуссии выявляется разность православия и протестантизма в вопросе восприятия и понимания характера взаимоотношений между Богом и сотворенным миром, Богом и человеком. Это в свою очередь открывает им разность сакраментологии и символизма. Тогда, например, иконопочитание и иконоборчество могут быть объяснены не незнанием цитат или лукавством, а различным пониманием материи и характера общения тварного мира с Богом. Отсюда и разность антропологии, выявленная онтологическим методом построения дискуссии, сделает понятным и непредосудительным акцент протестантизма на «только Писании» и акцент православия на Церкви. Более детально этот метод будет исследован ниже и продемонстрирован в главе 3.

Конечно, опыт Церкви свидетельствует и о взаимопроникновении, и сосуществовании наряду элементов двух или даже трёх методов в одной цельной апологии. Например, святитель Василий Великий в своей обширной апологии «Против Евномия» не просто прививает негативные эмоции в адрес своих оппонентов, и не только проводит анализ еретических посылок Евномия, но и подробно излагает существо православного учения о Боге вообще и о трёх Ипостасях, также не оставляет без внимания и основные принципы православной гносеологии. В беседе № 24 «Против савеллиан, Ария и аномеев» наряду с использованием уничижительных эмоциональных выражений таких как: «ты, который богоборствуешь твоим нечестием иного рода, говоря… если, как ты богохульствуешь... Не ясно ли твоё бесстыдство!»[12] святитель входит в самый сложный анализ онтологии именования «Отец» и «Сын» и разделения сущности и ипостаси.

Также и святитель Афанасий Великий в первой своей книге «Против Аполлинария» вначале даёт неприглядный портрет опровергаемых им оппонентов: «Но поелику [еретики – прот. В.Р.] не хотят подумать сами, то легко приемлют такие предания, от которых прозябают чрезмерная кичливость и многие пороки. Отвращая же взор по ненависти, оставляют они без внимания и Пророческие указания, и Апостольские заповеди, и Отеческие вразумления, даже самые ясные изречения Владыки».[13] Такие ремарки встречаются на протяжении всего сочинения, но существо его составляет точное изложение православного учения «О воплощении Господа нашего Иисуса Христа», что и дало название книге первой.

«Вселенская Церковь всегда признавала ересь смертным грехом, всегда признавала, что человек, заражённый страшным недугом ереси, мёртв душою, чужд благодати и спасения, в общении с дьяволом и его погибелью»,[14] – пишет свт. Игнатий (Брянчанинов). По первому впечатлению, это ставит в тупик: если еретик так плох, то как возможен диалог или миссия среди инославных? Однако, как и в предыдущем примере свт. Игнатий не исчерпывается только этим пастырским ограждением. Как плодотворный богослов и апологет православия пред лицом западных исповеданий он также использует несколько методов опровержения. «У западных верований остались лишь буква и самообольщение»,[15] – с пастырской категоричностью пишет свт. Игнатий, но в его трудах и письмах мы находим и обилие цитат древних подвижников, библейские сводки и логическую аргументацию. Таким образом, во многих экземплярах православной апологетики наличествуют сразу несколько уровней дискуссии.

Для выявления основ межконфессиональных разногласий необходимо исходное ориентирование участников дискуссии к основам доктринальных систем. Нельзя не учитывать, что причиной неоднозначных отношений между всеми религиями, в том числе межу протестантизмом и православием, является растущая роль субъективизма, разъединённость разума с онтологией. Главная проблема – это проблема потери человеком ощущения глубинной связи с миром как проявлением Божественной премудрости, выпадение человеческой природы из полноты бытия. Сегодня степень погружения в бытие значительно усечена. Мир не чувствуется как живое органическое целое, и мы не столько переживаем онтологическую взаимопричастность бытия, сколько лишь знаем о ней. Поэтому и мир нашему современнику видится фрагментировано, субъективно. Он уже почти согласен с тем, что мир таков и есть. Отсюда следует и сегодняшняя тенденция в науке – задача постижения мира таким, каков он есть на самом деле, заменена построением различных моделей мира. Идея модели распространяется на все сферы человеческого познания. В этом субъективистском панмоделизме потеряна для сегодняшнего дня единая Истина, взамен которой повсюду представляется относительная правота. Это коснулось и протестантизма. Многие протестантские деноминации уже молчаливо согласились с древней протагоровской манифестацией: «Человек есть мера всех вещей, видимых о том, что они существуют и невидимых о том, что они не существуют».[16] Эту разъединяющую роль субъективизма сегодня особенно остро чувствует православная религиозная традиция.

По обыкновению полемизирующие стороны увлекаются обсуждением вторичных и третичных вопросов, и как результат обхождения вышеозначенного аспекта признают дискуссионный узел неразрешимым. Православие же проповедует возврат к онтологически переживаемому единству, в котором теряется частная правота и обретается вечная Истина. Последняя – не в суждении отвлечённого богословствования, не в философском дискурсе, а в жизни и живой молитве, единящей нас с Истиной. «Духовному типу православия принадлежит изначальный и нерушимый онтологизм, который представлялся явлением православной жизни, и затем уже и православной мысли»,[17] – писал Н.А. Бердяев, выявляя в этом главную истину православия.

Общий отход от онтологичности восприятия бытия (то есть включённости человека в иерархию всего тварного на пути к Нетварному) мало-помалу рождал на Западе прежде, на Востоке – позже, богословие, характеризуемое как отвлечённое. Его существо заключается в попытке говорить о Боге как бы со вне. Так как Бог для выпадающего из единства с Ним становился «внеположенным объектом», то и метод рассуждения о Нём приобрёл характер рассматривания объектов: Бога, человека, мира.[18] Предметом рассмотрения являются отношения. В частности между человеком и Богом: что сделал Бог, что требуется от человека? Уже на этом этапе можно увидеть приоритет одного акцента над другим. От вопроса: что есть человек по отношению к Богу и твари, то есть как связаны Бог, мир и человек («Господи! что есть человек, что Ты знаешь о нём, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?» Пс.143,3; 8,5) вопрос сместился в ролевую плоскость: что сделал Всемогущий ради счастья немогущего, и что немогущий может сделать, чтобы ублажить Всемогущего? Логические ответы, вначале удерживаемые духовным опытом и чуткой интуицией, к веку XVI обрели свою рациональную непреклонность: Бог спасает (от Своего же гнева) человека, человек признаёт своё спасение. Это ответ (вариации, конечно, различны) на правовую постановку проблемы. Метод выведения ответа логичен: нарушение отношений, соответственно, ставит задачу о восстановлении отношений.

Православие на высотах своей богословской мысли занимается первоначальной проблемой, то есть самим отпадением от онтологии. Задача: как воссоздать, как войти в то единство с Богом, о котором молил Христос (Ин 17,21)? Какой образ жизни может способствовать возвращению к созерцанию первопринципов («логосов вещей» по Максиму Исповеднику)? Акцент православной традиции стоит не на том, как Бог относится к нам (любит/не любит), но как преодолеть онтологическую пропасть меж Богом и человеком? Отсюда рождается аскетика и богословие, которые подчинены жажде спасения не как избавления от наказания за грех или переселения в райскую среду обитания, а как обретения единства с Тем, Кто любит нас, и Кто любим нами.

Актуальная задача православной апологетики – наладить готовность (её на сегодня зачастую почти нет) донести в приемлемой форме основы православной парадигмы, указать современному инославному собеседнику наименее болезненный путь вхождения в православное христианство.

Многочастное и многообразное исследование восточно-западных вероучительных различий привело многих православных богословов и философов к необходимости переосмысления самого русла полемики и постановки вопроса о парадигме. Это созревание дискуссии к рассмотрению самих его основ наблюдается у обеих сторон. По мнению пастора С.П. Коваля: «Когда происходит смена парадигм, сталкиваются две системы, два мировоззрения. Зачастую используются одни и те же термины, но речь идёт о разном... Проблема восприятия друг друга заключается в том, что диалог людей с разными парадигмами – это как разговор глухого со слепым».[19]

О том же пишет в своей работе «Протестанты и католики: парадигма Реформации» протестантский богослов Джей Роджерс. Он призывает единоверцев к пересмотру системы базисных основ восприятия Бога, мира и Библии. Сегодня, – пишет он, – «По всему миру наблюдается новое появление парадигмы Реформации... Сегодня в протестантской среде необходима новая Реформация, — как ни парадоксально это может прозвучать. Бог ждёт прихода нового Мартина Лютера, который прикрепит свои 95 тезисов к дверям вашей церкви. Призыв стать реформатором звучит и в ваш адрес!».[20] Православие в отличие от протестантизма рождено и пребывает в той самой парадигме, которую интуитивно ищут восточные протестанты. Однако самостоятельная мысль не приводит протестантских богословов к практическому принятию халкидонского вероопределения как выражения основы древней христианской парадигмы.

Со стороны православных всё чаще появляются призывы, выраженные афоризмом прот. Г. Флоровского «вперёд к отцам!». В контексте первыми к этому вели так называемые «славянофилы». Так, например, по долгом рассуждении М.А. Новосёлов резюмирует взаимные усилия к согласию и опровержению инославных христиан: «Существенное отличие западных вероисповеданий от православия, – пишет он – не в отдельных догматах, а в общем воззрении на христианскую жизнь». И далее настаивает на важности постановки вопроса о самой парадигме: «Не вследствие отвержения таинств и церковных преданий и не вследствие преувеличенного понятия о падшей природе человека протестанты пришли к своему призрачному, фиктивному спасению, а наоборот, исказивши самое понятие о жизни, они должны были последовательно исказить и всё церковное устройство и учение. Предположим, что все ошибки в учении и устройстве будут исправлены, – искажённое понятие о жизни докажет, что эти исправления только на словах. Через несколько времени протестанты должны будут создать на место устранённых новые искажения, новые ошибки».[21] То, что Михаил Александрович называет «понятием о жизни» или мировосприятием точнее было бы называть религиозной парадигмой. Именно она, как подоснова всякого согласия и несогласия, противоречия и гармонии должна быть предметом обсуждения в неизбежных дискуссиях с протестантизмом. Необходимо выявить онтологический фундамент православно-протестантских разногласий. Тогда излишними станут препирательства о частностях. Ибо, как писал прот. А. Шмеман, «Богословие стоит не на цитатах — будь то библейские или святоотеческие, — но на опыте Церкви».[22]

«Наш главный спор – о материи и энергии. Может ли мир плоти, мир материи принимать в себя энергии духовного мира? Может ли плоть быть пронизана нетварным светом? Может ли Бог просвечивать Собою и пропитывать Собою земные реалии?»[23] – углубляет уровень дискуссии диакон А. Кураев. С тою же патетикой и риторичностью, но противополжным убеждением этот вопрос ставят и протестанты: «Желает ли Бог, чтобы Его благодать передавалась через материальные вещи? Можно ли считать всю христианскую атрибутику посредственным звеном наделения людей Божественной благодатью?».[24]

Для православного восприятия религии «Протестантское понимание Чаши как "символа"[25] и "воспоминания", но не как Реальности есть кощунственная подмена: подмена онтологии психологией; подмена действия Бога действием человеческим».[26] Для представителей протестантизма досадно обратное: «Проблема наличия «святынь» в баптистских церквах (хор, кафедра, Библия) – это беда непросвещённых людей, оставшихся во многом в православии».[27]

От разрешения этого вопроса зависит вся дальнейшая канва межконфессиональных дискуссий. В этом ключе для православного полемиста теряет значение то, к какой именно из протестантских деноминаций относит себя его собеседник, так как все они базируются на одной и той же натурфилософии Нового Времени. Вместо обсуждения дюжины тем и подтемков методологически правильным шагом построения дискуссии является углубление в самое представление о религии, мире и материи.

Проповедь христианина не может перестать быть христоцентричной. В центре внимания, как и многие столетия назад, должен оставаться Христос в Его теснейшей («халкидонской») связи с творением. Православному апологету надлежит изъяснять почитание икон объяснением (на примере неслитного и нераздельного соединения естеств во Христе) онтологической связи образа и Первообраза, объясняя подлинную причину её признания всеми историческими церквями и её отвержения ветвью конфессий Нового Времени. Необходимо показать: в рамках какой системы мировосприятия это отрицание действительно логично. То же применимо и в отношении других тем. На этой же точке зрения стоит и епископ Диоклийский Каллист (Уэр), который в своей статье «Паламитские споры» представляет сущностно-энергийный подход свт. Григория Паламы как основу уже достигнутых важных согласий с англиканами. Он выразил надежду, что «Паламитское сущностно-энергийное различение несомненно, в должное время станет предметом дискуссии между православными и католиками. Будем надеяться, что подход, выработанный во время англикано-православных дискуссий, найдёт своё применение и в дискуссиях с Римом».[28]

Эпоха рождения протестантизма неслучайна. Сколько бы ни насчитывали историки так называемых предшественников, все они канули в Лету истории как досадные бунтари, восстававшие на материнскую основу. Их противоположение Католической Церкви не выходило за рамки её парадигмы. Прежде утверждения науки Нового Времени, которая явилась флагманом эпохи уже в веке ХVII, его землёй и воздухом являлась новая парадигма века ХVI. Пусть не рождён ещё Ньютон и древними были уж Левкипп и Демокрит,[29] но общее для них понимание сущности бытия стало базисом новой научной парадигмы: мир состоит из чётко слаженных первоэлементов и запущен Вышнею десницей как часовой механизм. Сам же Бог трансцендентен миру и только как бесконечный ряд отдельных актов понимается Божье присутствие и Промысл в мире.

Позже, уже как следствие рождается новая, так называемая, «научная картина мира». Она, как и предшествующие ей «носит парадигмальный характер, так как она задает систему установок и принципов освоения мира, определяющих стиль и способ научного мышления, направляет движение мысли в поисках истины».[30] Впоследствии в учёном мире она была названа «классической картиной», после которой последовали «неклассическая картина мира»[31] и «постнеклассическая картина мира».[32]

Те же, кто составляет современное протестантское окружение по принципам своей натурфилософии, сами о том не задумываясь, являются яркими наследниками Ньютоновской механистической законики мира.

Неотъемлемой частью всякой парадигмы есть учение о материи. В протестантских же вероучительных доктринах учения о материи, как такового, нет. На первый взгляд упущение не выглядит огромным. Но в реальной жизни это означает, что протестанты «по умолчанию» пользуются общепринятым пониманием материи, усвоенным ими ещё со школьной скамьи, то есть материалистическим. И когда произносится слово «материя», то оно понятно без предварительных разъяснений и обходится без специальной доктрины, только благодаря априорному согласию с постулатами современной натурфилософии.

Для конструктивной и безболезненной дискуссии с протестантами, составляющими сегодня значительную часть наших религиозных оппонентов, важным является признание с их стороны факта отсутствия учения о материи в протестантизме. Этот момент нельзя недооценивать, ведь тезис о вере есть неизбежно и тезис о материи, так как вера может мыслиться как её антипод, спаситель или нечто безотносительное. Важно представить инославным ту несомненную истину, что все наши разногласия рождены тою базою, на которой мы стоим при восприятии Евангелия. Протестанты не молятся об «умерших» душах, не признают молитвенного единства земной и небесной Церкви, не видят связи между образом и первообразом и т.д. Почему? Потому, что они не признают мир взаимосвязанным в самом себе и с Богом. Что есть подлинная причина этого отрицания? Их представление о материи, унаследованное традицией современной натурфилософской парадигмы. Этот важнейший аспект мировоззрения, воспринятый некритически, непреображённо, как нечто само собой разумеющееся, неявно для самих его носителей формирует многие религиозные приоритеты и опыт.

Как пишет Алистер МакГрат, протестантизм – разбросанное понятие, о котором как о целом сказать можно немногое. «Трудность появляется в том случае, если кто-то представляет себе, что существует универсальная категория под названием Протестантизм, которая воплощается в каждую из конфессиональных групп. Реальность в том, что Протестантизм всегда был отчасти неопределённым понятием».[33] Тем не менее, общим местом может быть обозначено почти полное отсутствие в работах протестантских богословов вопроса о статусе материи и её органической связи с Богом. Как следствие, «человек представлен в его отдельности: он живёт для себя и только одной внешней стороной своего бытия соприкасается с жизнью общего – только пользуется этим общим; даже и Бог, с точки зрения человека, является только средством к достижению благополучия».[34] Следствием той же «отдельности» духовного и материи для всех протестантских конфессий смысл слов «святой», «святость» выражает отношение человека к предмету, а не причастность предмета Божественным энергиям. Для Лютера и Кальвина, для Цвингли и Гоббса признание какого-либо места или предмета «святыми» означает лишь нарочитое наделение их человеком особыми функциями и статусом. Таким образом, «святость» чего бы то ни было подразумевает не реальную (онтологическую) причастность предмета Богу, а лишь особенную психологическую установку человека по отношению к этому предмету. А. МакГрат резюмирует это так: в протестантизме «Природа была десакрализирована. Она может играть только символическую роль в напоминании людям о священных реалиях или служить указательным столбом к тому, где эти реалии могут быть найдены».[35] При этом, статус и функции, то есть «святость» человек не просто фиксирует, следуя в своих определениях за бытием, а, собственно, определяет, назначая предмету или месту ту роль, которую посчитал необходимой. Например, Библия или библейские места «святы» потому, что «просто напоминают о Боге».[36] По этой же причине «свято» хлебопреломление. Святость крещальной купели также функциональна и несёт на себе функцию напоминания, то есть психологическую. «Крещение и Вечеря не дополняют Священное Писание. Они в символической форме зримо указывают на спасительные истины, которые верующие уже знают из Слова Божьего»[37], – пишет магистр богословия ЕХБ М.В. Иванов в попытке придать полезный смысл «двум обязательным церемониалам»,[38] как он их называет в другом своём труде. Став некогда на почву демокрито-ньютоновского восприятия материи, протестантизм утерял первоначальное видение таинств. И сегодня наши современники не в силах дать онтологическое объяснение собственным обрядовым действиям, являющимся в протестантизме, по существу, рудиментарными.

Вполне отчётливо это прослеживается не только в положительных изложениях вероучений различных протестантских деноминаций, но и в прямых ответах, поданных в полемическом ключе. Так, например, Г.А. Гололоб пишет в ответ на нашу полемическую публикацию: «Рубский вопрошает: зачем протестантам соблюдать таинства крещения и причастия, если они не содержат в себе благодати? Ответим: таинства нужны для свидетельства окружающим людям о вере христианина в Бога. Как добрые дела прославляют Бога, так и таинства. С их помощью мы свидетельствуем миру о завете, который мы заключили со Христом, в результате чего составляем Его Церковь на земле. Также таинства являются способом укрепления веры других людей, в силу различных причин боящихся заявить о своей принадлежности Христу публично. Церковные таинства и иерархия служат воспитательным целям, но не являются средствами передачи Божественной благодати».[39] Ответ уважаемого баптистского богослова вполне исчерпывающ: основа всех обрядовых действий мыслится только в области психологии. Благодать, даруемая «через провозглашённое Слово, – это та же благодать, которая даётся через Таинства», – определяет современный лютеранский пастор Дж. Силкок.[40]

«Водное крещение и вечеря Господня... не являются таинствами, но установлениями. Они сами по себе не сообщают благодати. Они суть внешние символы».[41] Таково распространённое восприятие таинств и обрядов в протестантизме в их связи с Богом и материей.[42] Генри Кларенс Тиссен: «В Церкви существует два ритуала: крещение и Вечеря Господня. Эти ритуалы называются обрядами или таинством... Чтобы избежать мистицизма и сакраментализма, характеризующегося выражением «таинства» (сакрамент), лучше было бы пользоваться словом «обряд» для определения этих двух ритуалов Церкви».[43] «Нет более неосновательного обвинения, как утверждение, что баптисты держатся обрядности и таинств. Они как раз их отрицают» провозглашают «Основные принципы веры евангельских христиан-баптистов».[44] «Бог по милости Своей может дать Свои дары людям, которые совершают символические действия; однако само по себе установление не несёт в себе силы»,[45] – читаем мы в изложении догматического учебника видного баптистского богослова Чарльза Райри. Протестантское богословие практически утверждает, что христианин не просит и не ждёт дара от Бога. Любая обрядность мыслится лишь как декоративная оболочка. Отсюда и справедливое свидетельство Г.К. Тиссена, о том, что «в крещении... не наблюдается особых проявлений благодати».[46]

Надо заметить, что в важном для нас аспекте термин благодать в протестантизме понимается иначе. При всей неоднозначности этого понятия,[47] как у ранних реформаторов, так и у современных протестантских богословов неизменно утверждение о том, что благодать остаётся непричастной человеческой природе или воле. Отсюда и лютеровское «объявление оправданным» как акт прощения грехов от Бога. Богослов Евангелической Церкви Германии, профессор Боннского университета, Д.Х. Иванд выделял «пассивное оправдание» и «активное оправдание», но они различаются не характером приобщения благодати, а только степенью её реализации в жизни.[48] Соработничество с Богом в протестантизме понимается только как действие Бога через христианина в мире, но не действие Бога в христианине для его собственного спасения. В этом смысле человек по Лютеру – «соляной столп». «Формула согласия» (1576 г.) утверждает, что возрождение человеческой природы возможно «исключительно по милости, посредством благодатной, действенной работы Святого Духа».[49] Такое «моноэнергийное» понимание благодати является следствием онтологической отделённости Бога от тварного мира в протестантском представлении. Как следствие в протестантизме сформировалось крайне обеднённое понимание символа, его аллегоризация.

О понимании символа Ульрихом Цвингли А. Макграт пишет следующее: «Теология Цвингли предполагает фундаментальное отделение секулярной реальности и священного знака, это тот путь развития, который Чарльз Tэйлор описал как "великое расторжение"... Разделённость между “духовным” (“spiritual”) и “материальным” (“secular”) предполагалась с самого начала».[50] В картине мировосприятия М. Лютера вода крещения не отличается от обыкновенной. Он писал: «(крещальная) вода есть вода, ничуть не лучше качеством той, что пьёт корова».[51] Вообще «в картине мира Лютера и Кальвина нет специальных "сакральных" точек ни в пространстве, ни во времени, ибо сакрально всё. В этой картине мира нет онтологически более благородных сфер или менее благородных, презренных низов бытия... С кальвинистской точки зрения, например, в выделениях организма запечатлено Творцом не меньше истины, чем в Писании».[52] Впрочем, в одной из новых англоязычных «Энциклопедий Протестантизма» говорится о разнообразии во взглядах реформатов на сакраментальность крещального акта: «Для Бьюкера характерна точка зрения на крещение, как одновременно инструментальное и пневматологическое. Это прослеживается в Страсбургском чине крещения: "Давайте помолимся, чтобы Господь окрестил [этого младенца] водой и Святым Духом так, чтобы внешнее омовение, которое Он совершит через меня, могло быть внутренне исполнено на деле и поистине Святым Духом. Ибо это есть второе рождение, которое знаменуется погружением в воду и Святого Духа, как говорит Господь в Ин. 3гл.».[53] Тем не менее на сакраментологию современных ЕХБ данный подход не распространяется. Освящение православными воды и масла при крещении нарекается баптистскими пасторами «испрошением магических свойств».[54] Эта боязнь магии в протестантизме изгнала из мира материи всякое сакральное измерение. «По мнению протестантов, мир материи закрыт для проникновения в него Божественных энергий. В обрядах нет реального освящения».[55] Это же касается и самого человека, он в рамках протестантского его понимания остаётся онтологически пассивным. «На первый взгляд, несколько странно, – замечает Д. Маркелов, – что этот аргумент совпадает с примитивными суждениями вульгарного атеизма о магических пережитках в христианстве в виде Таинств и иных культовых действий. Однако в русле развития теологии протестантизма – в русле секуляризации и рационализации – сужение области сакрального, мистериального было вполне логичным и даже неизбежным. Поэтому т.н. "либеральные протестанты" (А. Гарнак, Э. Трельч и др.) отвергшие, в духе крайнего радикализма, все сверхъестественные и сверхразумные элементы христианского учения (вплоть до троичности Бога и Божественности Иисуса) были законными наследниками реформаторов XVI века».[56]

Разделение Бога и мира не позволяет прочесть Писание в той парадигме, в какой оно было написано. Например, Ветхий Завет неоднократно подчёркивает онтологическую связь Ковчега и Бога (1Цар. 5,1-12; Нав. 3,5; 6,5-7 и др.). Но протестантизм интерпретирует это как исключение[57] и божественную педагогику.[58] В Новом Завете утверждение такой цельности тоже неоднократны: одежды Христа (Мф. 14,36), исцеляющая тень Петра (Деян. 5,15), платки и опоясания Павла (Деян. 19,12) и т.д.

Нам надлежит ставить вопрос, определяющий разделение православия и протестантизма по существу: какова связь между ап. Павлом и его платками, Ильёй и его накидкой (4Цар. 2,14), Елисеем и его костями (4Цар. 13,21), в конечном счете — между тварным и нетварным? Материалистическая парадигма определяет их соотношения дробно-механистически: это разные комбинации атомов, они не могут быть связаны иначе, нежели физически. Следовательно, между Павлом и его платком нет связи, кроме эмпирической.[59] Протестантизм, как мы видели выше, стоит на той же базе, по необходимости прибавляя признание библейских фактов. В результате чего картина представляется следующей: Господь Бог воскрешает умершего от костей Елисея, подаёт исцеления от тени Петра, опоясаний Павла и рук апостольских, искусственно указывая связь там, где её нет. В рамках до-эйнштейновской натурфилософии подобные места Св. Писания остаются неразрешимыми по ряду следующих причин:

Во-первых, следуя текстам Писания, в которых излагаются конкретные исторические факты, человек иной парадигмы не может с тем же согласием относиться к фактам, лежащим за пределами Писания. Они не упомянуты в Библии, так как происходили позже по времени, но имеют общее онтологическое основание с первыми. К примеру, человек, определивший себя стоящим исключительно на Писании, соглашается с возможностью исцеления от пояса апостола Павла, но принять аналогичное исцеление от шапочки преп. Иова Почаевского уже не может: «Конечно, евангельские протестанты не оспаривают сами факты проявления Божьей силы через материальных посредников в Новом Завете (Мф. 9:20-22; 14:36; Деян. 5:14-16; 19:12), но они отказываются оценивать эти действия как приемлемые сегодня»,[60] – пишет уважаемый протестантский богослов. Таким образом, Писание оказывается ложем Прокруста в силу отсутствия учения о материи.

Во-вторых, читающий Писание не может дать никаких обобщений его текстов, через какое-либо объяснение, так как такое объяснение предполагает определённую мировоззренческую позицию, а таковой само Писание не даёт. Так, например, Богослов ЕХБ С.Г. Борушко пишет: «Рамки нашего мышления оказываются ещё более узкими, а язык ещё менее эффективным для постижения и описания откровения. Нередко попытки обобщить библейские истины и объединить их в стройную (по человеческим понятиям) систему приводят богословов к обнаружению принципов или идей, которые никак невозможно согласовать друг с другом. Их невозможно свести в одну плоскость и совместить в гармоничной теории».[61] Любая тема дискуссии может находить для себя тексты Писания как «pro» так и «contra». Логически доказать или опровергнуть обсуждаемый тезис несложно, но онтологические подводки всегда незримо следуют из учения о материи. Таким образом, будет ли богослов отрицать или отстаивать некий тезис зависит от той парадигмы, в которой он мыслит и живёт.

В этом смысле ситуация во многом предопределена, ибо ещё не приступив к осмыслению Писания, мы уже имеем в сознании определённую мировоззренческую парадигму. Таким образом, искажение базисных идей Писания происходит ещё до начала ознакомления с ним, так как предшествующая сему парадигма может содействовать как пониманию, так и извращению Писания в зависимости от того, насколько она соответствует той парадигме, в которой укоренено само Писание. Она в нём неизбежно подразумевается, но не описывается.

Иначе говоря, для всех христиан Писание и каждая его строка есть факт. Но для того, чтобы объединить факты (например, подобрать цитаты в пользу божественности Христа; хилиазма, предопределения и т.п.) надо опереться на некую парадигму, которой нет в самом Писании, но которая всё и решает. Священное Писание не философско-богословский трактат о первоначалах. Посему, все протестантские течения, читая Писание, невольно опираются на современную общепринятую (Ньютоно-Демокритову) парадигму!

Православие пользуется иным принципом миропонимания, другой, так сказать, натурфилософией,[62] подразумеваемой Писанием. В этой парадигме через платки ап. Павла (равно как и через самого апостола) действует божественная энергия. В той же модели воспринимаются мощи святых, шапочка преп. Иова и многие другие подобные проявления. Несколько упрощая, можно сказать, что святой человек, ему принадлежащие предметы и Бог пребывают в онтологическом единстве как сущность и энергии. Посему есть онтологическая связь между сими тремя. И одной психологией и педагогикой здесь не обойтись. Так понимали энергийную сопричастность свв. отцы, например, свт. И. Златоуст, говорил от имени исцелённой кровоточивой жены (Лк. 8,43) так: «Для моего исцеления достаточно будет и одного прикосновения к Его одежде, если только удастся коснуться её, потому что, конечно, и она исполнена Его силы: не может ведь одежда, облекающая Жизнь, не испускать сама лучей спасительных!».[63]

Вплоть до недавнего времени протестантизм вынужден был все чудеса в православии (как и в католицизме) приписывать дьяволу или фальсификациям.[64] В любом из вариантов основой таких объяснений являются непременно внешние воздействия. Специфика натурфилософии протестантизма в том, что имманентность Бога, исповедуемая православием как онтологическая, в протестантизме искусственна (педагогична) и учитывается как дополнительный факт. Практически протестантизм в вопросе соотношения материи и Бога бессознательно исповедует несторианство.[65]